Впереди вскрикнул потревоженный в низине чибис. Генка прислушался, но уже новый звук — короткий и сухой — разносился над полем. Это совсем близко, на линии, стучал молотком обходчик.
11
— Эх ты, жмот! Полтинник пожалел на телеграмму! — Бушмин, которого Генка нашел на складе за разгрузкой цемента, двинул приятеля белым кулаком в живот.
— Да ни к чему мне было.
— Телеграф толстодумы для кого придумали? Для таких деловых людей, как мы с тобой! То-то! А если бы я сегодня уехал, тогда как бы ты крутился. А! Я ведь должен был сегодня в командировку отчалить, да вот на понедельник перенесли. Понял?
— Значит, до понедельника ты дома? — спросил Генка.
— Так точно, начальник! Ну, как тебя встретили в твоей деревне? Ничего, да? Ну ладно! А как твоя?
— А ну ее!
— Понятно… Значит, не дождалась, падла? Наплевать! Ну, а как дедушкин домик?
— Порядок… — уклонился Генка от объяснений на ходу.
Они шли прямо по середине улицы, обсаженной молодыми деревцами. Генка видел вокруг обыкновенные деревенские домишки, но взгляд его устремлялся вперед, в самый конец улицы, где подымались длинные двухэтажные дома из серого кирпича. По серой ряби этого кирпича были раскиданы разноцветные балконы.
— А там чего? — спросил Генка.
— Жилые дома. Мой вон тот, второй с краю, сейчас посмотришь, — охотно ответил приятель и тут же заговорил со встречными женщинами: — Бабоньки! Наряжайтесь скорей! Я вам жениха выписал той еще выделки!
— Ты у нас, Михаил, заботник!
— Богатого! — хлопал он Генку по спине.
— Это неважно, мы сами золото!
Когда немного разминулись, Мишка двинул приятеля локтем и воровски оглянулся.
— Вон та, в синем коске́, разведеночка. Во! — он поднес к Генкиному носу белый палец.
— У тебя обед до сколька? — спросил Генка.
— Целых два часа. Сейчас мы с тобой пометаем, чего найдем в духовке, а вечером пойдем твой дом смотреть. Годится?
— Годится.
Квартира у Бушминых была однокомнатная, но большая. На кухне стояли две плиты — дровяная и газовая, в комнате еще печь — круглая, выкрашенная в розовый цвет. Здесь все — люстра, занавески, мебель и даже цветы на подставках, — все было недорогое, но городского толка. За печью, у стенки, стояла детская кровать. Большая деревянная стояла в углу, наискосок, полуприкрытая шкафом. Стол был большой, круглый, на одной ножке-тумбе.
— Ишь ты! И телевизор, и приемник у тебя!
— Без приемника нельзя.
— Это почему же? — спросил Генка.
— А дом такой — каждое слово за стеной слыхать. Так что как бабу бить — так включаешь на всю катушку. Техника на службе быта! Понял?
— Эвона как тут у вас! А где семья?
— Клавка на дойке, а малыха в детсаду копается. Болеет часто. То простудят, то она принесет другим. Лучше бы с бабкой, у которой пенсия хорошая! Я, дурак, рано тещу выгнал, потерпеть бы надо еще годик-другой. Ты давай разваливайся на диване! — крикнул он уже из кухни.
Генка повесил кепку и прошел к балконной двери, но выйти на балкон не посмел, хотя ему и хотелось. Там, внизу, сновали люди, спешившие, должно быть, на обед, и было как-то неловко выставляться перед ними в такое время. Он смотрел из-за занавески, замечая, как одеты люди, откуда и куда идут. Сразу за домами начинались поля. Они тоже еще не были тронуты вспашкой и отливали на солнце ровной серой массой. Справа зеленело озимое поле, уходя краем за дома. Глаз искал деревьев, но их не было видно, только очень далеко, у самого горизонта, темнел синим сгустком не то лес, не то далекая деревня.
— Мишка! А у вас тут с лесом-то неважно, я смотрю. На кухне уже оглушительно шипело сало, и Мишка, не расслышав, вошел в комнату с ножом и картофелиной в руках.
— Чего, начальник?
— Я говорю — с лесом у вас неважно.
— Ничего, живем! — отмахнулся хозяин. — Лес есть, только надо сесть на электричку и чесать четыре остановки.
Он переложил нож в ту руку, в которой держал картошку, и включил приемник.
— Сейчас я тебе рок найду или твист, а ты сбацай, — он посмотрел в стеклянную дверь и вдруг торопливо открыл ее, выбежал на балкон.
— Але! Подруга дней моих суровых! Люська, черт! Ты оглохла, что ли? Скажи моей, чтобы молока с фермы притаранила да побольше: у нас, мол, важный гость! Поняла? Ну, чеши! — Бушмин облокотился на решетку, сплюнул вниз, потом хотел позубоскалить с кем-то еще, но вдруг рванулся в комнату, как от смерти, и с руганью пролетел мимо Генки на кухню, где пропал в ядовитом зеленом дыму.