— Ну ладно, — промолвил Генка и подумал: «Не врет». — Я еще подумаю. До свиданья!
Он пошел к выходу. За ним посеменил Мишка. За калиткой они услышали:
— Я ведь и сбавлю, если что…
«Зачем это? Зачем?» — думал Генка.
Он так торопливо уходил от этого дома, как будто совершил там что-то нехорошее. Настроение волнующего и радостного ожидания, с которым он ехал в этот колхоз к Бушмину, стремительно падало. Работа на тракторе оттягивалась на неопределенный срок, а именно на этой работе он хотел показать себя на новом месте, да и сама пересдача на права, особенно теория, не нравилась практику Генке. Надежды на жилье не было, не с чего было начинать тут жизнь, даже если и снимать у кого-то угол. Но при мысли об угле возникли представления о бараке, и это одно уже вызывало отвращение. Все сводилось к тому, чтобы достать для начала деньги и снимать приличную комнату, где он был бы независим и спокоен. Но для этого надо было продать свой дом, хоть за полцены.
«Если бы хоть сколько-нибудь получить за дом!» — точила его неотвязная мысль.
Когда они поравнялись с магазином, Генка предложил зайти снова и решил купить водки «от себя». Продавщица сощурила подведенные глаза, спросила игриво у нового человека:
— Значит, мало одной было?
— Маловато, — ухмыльнулся Генка и, как ему показалось, заметил в ее улыбке какой-то немалый смысл.
Расплачиваясь, он достал не пятерку, как хотел сначала, решив не показывать всех денег Бушмину, а вынул Тонькины двадцать пять и небрежно бросил их на прилавок. Это понравилось ему самому. Он даже сделал шаг от прилавка, будто забыл про сдачу, увлекаясь своей игрой, но Мишка не зевал и раньше продавщицы крикнул:
— А сдачу? — сгреб деньги, сунул приятелю в руку. — Вот что значит — не знает счету деньгам! — многозначительно сказал он продавщице и подмигнул ей при этом. — Ты, Машка, дурой останешься, если такого жениха прозеваешь.
— У этого жениха небось семеро по лавкам, — услышал Генка уже в растворе двери. Он оглянулся и увидел Мишку. Тот остановился на пороге, сунул голову в магазин и покрутил пальцем у виска.
— О! Поняла? Если прозеваешь…
И захлопнул дверь.
К Бушминым шли не торопясь. На улице, по столбам, горели лампочки. Зажглись огни в каменных домах впереди, а на Деревянной улице был слышен по дворам хозяйственный гомон. Генка шел, как во сне. Ему казалась невероятной такая быстрая смена обстановки: только вчера ночью он был в своем Зарубине, и вот теперь здесь, может быть, на пороге новой жизни. Несмотря на гнетущую ложность его положения, ему приятна была представительная роль богатого покупателя, нравилось, что радушный приятель говорит о нем всем молодым женщинам только хорошее, что люди смотрят ему вслед давно знакомым ему взглядом, в котором был один и тот же интерес: а кто он, этот человек, что он несет в деревню? Мишка так стремительно закрутил дело, а вместе с ним и Генку, что тот, не успев рассказать приятелю о своих трудностях, теперь, приняв роль состоятельного покупателя, уже и не хотел говорить, зная, что от этого ничего не изменится. Было ясно одно: надо немедленно, пока не кончились деньги, возвращаться домой и любым способом продать свой дом. Правда, Генка понимал, что на те небольшие деньги, которые ему, может быть, удастся получить, ему не купить строковский дом, но была надежда найти здесь и подешевле. Наконец, с деньгами можно будет прилично устроиться в снятой комнате, одеться и — кто знает — может… Но мысли о женитьбе отзывались болью в душе, и он неизменно останавливал их.
— Смотри! Это дом председателя! — отвлек его Мишка.
Генка взглянул на вместительный деревянный дом с верандами и мезонином, освещенный со двора лампочкой под колпаком. У крыльца Генка заметил какую-то тумбу, похожую на собаку, и почему-то вспомнились львы в Грачевнике.
— Нам каменные строит, а себе взял отдельный и деревянный. Так спокойнее Водяному.
— Так это у него казенный?
— Казенный… А продавщица ничего, а? — толкнул он Генку.
— Ничего…
— Одна. Мужик уехал со скандалом. Узнал вроде, что она чего-то с ревизором — шахер-махер-парикмахер… Ванька крутой был, ну и полетело все к чертям-тарарам! Ты сегодня на раскладухе спать будешь, понял? Ну, айда в детсад за моим потомством!
Вечером собралась вся семья Бушминых.
Жена Михаила, Клавдия, — худенькая, черненькая и живая, как угорь, еще совсем молодая — оказалась одной из тех женщин, которые так легко и безыскусно умеют поставить себя с гостем, что не только ему, но и всем сразу становится легко и уютно. Она сразу с порога назвала Генку по имени, тут же попросила вместе с мужем убраться на кухне, переоделась, потом сама пошла хлопотать у плиты и говорила оттуда через открытые двери. Она ни о чем не расспрашивала Генку, но так доверительно говорила о своей жизни, что тот чувствовал потребность рассказать о себе при первом же удобном случае.