— У нас тут, Геннадий, жить можно, — говорила она. — И работа есть, и жилья можно дождаться, и жену найдешь, был бы сам человек.
— Этого добра — жен — везде найдет, — встрял Мишка.
— Добра — может быть, а хорошую-то поищешь, — ответила Клавдия, однако, задетая за живое, добавила весело, но ядовито: — А вот мужики порядочные скоро и вовсе переведутся.
— Так вот ты и держись за меня!
— Держись! — высунулась она из кухни. — Вот попадешь еще годика на два — тогда узнаешь, как я буду держаться за тебя!
— Ах ты сатана горбатая! Неужели побежишь к другому по потемкам?
— Вот уж такого от меня никто не дождется, пока я себя уважаю. А вот развод сразу возьму и тогда уж человека приличного подыскивать буду. Ты думал, если женился, так можешь распоряжаться собой, как хочешь? Нет, милый мой! Ты на улице раз кулаками махнешь, а по мне это два раза бьет — по мне и по дочке, вот и подумай на будущее. Верно, Гена?
Генка робко и неопределенно кивнул.
— Ну-ка, иди мели мясо! — скомандовала она, а сама села у двери в комнату с полотенцем в руках и видела сразу обоих — мужа, кряхтевшего на кухне у мясорубки, и гостя, с которым разговаривала, как с хорошим знакомым.
— У нас жить можно, — рассудительно говорила она. — Да ты сам посуди: что тут не жить? Конечно, и от нас уезжают, если лучше найдут, а по мне, так и тут хорошо. Что худого?
— Верно. Хорошо, — подтвердил Генка, неумело покачивая на коленях дочку Михаила.
— У нас выбор был: ехать в его деревню, в отцов дом — дом большой, хороший, после войны выстроен — или тут оставаться и квартиру ждать. Мы решили тут остаться, а вот уж и жилье есть. Ничего, пока хватит… А что было бы там? Там хоть и свой дом и деревня вольная, а уж так глухо да дико — не сказать как… Душа-то просится туда, особенно у него, а голова — против. Что, — думаем с ним, — мы хуже других, что нам в глухомани пропадать. Взяли написали старикам, не ждите. Обиделись, а недавно приезжали ко мне в гости, на новую-то квартиру, посмотрели — понравилось. Теперь вот опять ждем после посевной… Так что, Геннадий, нынче дураки вывелись: жить во хлеву никто не хочет, за палочки работать — тем более. Теперь всем подавай газ, водопровод и все такое… Да ты сам скажи, разве это худо?
— Хорошо, — вздохнул Генка.
— Теперь каждый смотрит, что за производство, что за колхоз или что другое: знать охота, на пользу ли потеешь. Или опять же взять председателя. После войны, бывало, соберутся в нашей деревне все головки — сам, бригадир, председатель ревизионной комиссии, бухгалтер — погудят под нос, перемигнутся и — в город пьянствовать. А на что пили? Ясное дело: на колхозные денежки! А кто докажет? Никто? Дядька мой? Так он сам бригадир, с ними, а старухи, как они докажут, если они не все буквы в своей фамилии пишут? Молодежь? Той дела ни до чего нет, одна забота: скорей бы в армию да на сторону или замуж. Вот и пили, голубчики. А ну-ка тут пусть попробует наш Водяной! Ничего, что он грамотей и лекции в районе может читать, а мы его как возьмем иной раз в оборот — только пятна по щекам. Да хорошо еще честный вроде мужик, встанет иной раз, да и режет: ваша правда. Ошибся. Точка!
— Да уж вы ему все уши прожужжите! — крикнул Мишка.
— А как же иначе? Их, начальников, надо почаще чистить, а то закоржавеют и всю чувствительность потеряют.
— У них свои собрания есть, там такую баню дают…
— В этих банях рука руку моет! Иное дело, когда народ возьмется — тут уж все разберут, без утайки.
— Да уж вы свой балаган откроете на ферме — хоть беги от вас! Закрывай уши и беги! — Мишка вышел из кухни, вытирая руки. — Перемолол. Иди делай, а то с голоду умрем!
— Мы попусту не кричим, — на ходу сказала Клавдия и продолжала от плиты: — А по делу скажешь — и начальству полезно послушать. Нет, у нас народ слушают, да так и быть должно: скажет собрание, что не годится — так было у нас с бригадиром полеводства — снимать его, нечего мучиться! Документы хорошие? А черта ли в них, в его документах? Бумага бумагой, а дело делом, но какое же было с ним дело, если, кроме зазнайства, что он там где-то кем-то работал, больше ничего за душой и нет, да и в башке не густо. Сняли как миленького, только жалко, что долго мучились. Так у нас было, еще в старом колхозе, после войны сразу, — наняли нового пастуха из чужой деревни. Пришел он — так все и ахнули: видный такой, высокий, поговорить умел на собраниях складно и бабам головы затемнить, на трубе пастушьей поигрывал, еду хорошую в домах требовал, а пасти не умел. Гоняет, бывало, стадо из края в край — ни сытости тому стаду, ни покою, ни молока от коров, ни привеса телятам.