— А окатовский дачник вместе с женой твой дом облюбовали! Слух прошел — купить норовили!
— Верно? — не выдержал Генка. — Когда?
— Верно, верно. Сама видала.
— Когда? — спросил он, словно это было самым важным, но в действительности этим уточнением он хотел проверить правдивость услышанного.
— А наутро, как ты уехал, они и прискребали к твоему дому. Палкой стучали, на крыльце сидели.
— Значит, верно?
— Верно, верно! Только сам-то он сейчас в больнице, в городе. Приступ у него вчера приступил к сердцу. Наканунешней ночью. Доктора привозили, а утром потихоньку отправили в больницу. Смотрели твой дом, смотрели, это уже без обману…
Генка полетел к деревне, как будто сбросил с ног тяжелые сапоги. Тоска, та гнетущая тоска, какая приходит только в самом безвыходном положении, — тоска, похожая на щемящую боль и не дававшая ему покоя в последние недели, вдруг стала отступать, и одновременно с этим в голове складывался план продажи дома, а за этим вырисовывалась и его жизнь в бушминском колхозе. Да, да! Архитектор! Вот кто серьезный человек! И почему сразу было не предложить ему дом? Ведь никаких хлопот: дед перевел стройку на Генку еще за год до смерти. Архитектор! Культурный, все понимающий человек и, наверно, с большими деньгами… Нет, теперь Генка не проморгает. Он знает, что делать, чтобы получить за дом побольше. Мысли об улучшении внешнего вида своего дома мелькали у Генки еще в дороге, когда он вспомнил лучшие дома в бушминском колхозе, и в том числе дом Водяного… Нет, он знает, что надо в наше время!
Все пело в Генкиной груди. Он любовался окрестностями, которых только что совсем не замечал, видел свежую вспашку на высоких полях, с радостью слышал шелест травы по ботинкам. Он блаженно щурился вдаль. В ее синеющей глубине дружными гнездами темнели знакомые с детства деревни, на самом горизонте белела колокольня в большом селе Богородицком, а ближе — зеленые косяки перелесков, манящие тишиной, да старый, бескрылый ветряк на вершине далекого чужого поля. И оттого, что скоро придется уезжать от всего этого, и, может, навсегда, — стало немного грустно, но это была та самая грусть по родине, какая бывает в добровольном изгнании, — грусть, смешанная с радостью обновления… А в воздухе — шелест травы, щебет птиц, и облака идут над головой, такие крутобокие и так тянут куда-то, как тогда на копне, когда они лежали с дедом…
Не заходя домой, Генка пошел к Рябковым, но дома не было никого. Он прислушался. На другом конце деревни, где-то у скотного двора, тарахтел трактор. «Там!» — сообразил Генка. Он направился на рокот трактора, даже не зашел домой, сунув чемоданишко под крыльцо.
Рябок пахал. Трактор ушел вниз, к ручью, так что над горбом поля покачивалась только желтая кабина. Генка не пошел навстречу по пахоте, потому что был в ботинках, и ждал на этом краю, в том самом месте, где Рябок должен будет делать разворот. Посмотрел от нечего делать глубину вспашки — нормальная. Борозды немного виляли, как змеи, но что спрашивать с новичка? «По колхозу и пахать», — подумал Генка. Он заметил жаворонка — легкую точку — и подивился, что мало стало этой птицы в полях. «Сдохли от химудобрений», — заключил он.
Рябок заметил Генку издали и прибавил газу. На краю поля он остановился не разворачиваясь. Тотчас показалось измазанное лицо. Улыбка — белый ощер. Рот пожевал воздух, из чего Генка понял сквозь треск мотора, что тракторист с ним здоровается. Генка поднял руку в приветствии и резко кинул ее вниз — приглуши. Рябок повернулся в кабине — и трактор зафырчал на малых оборотах. Генка подошел вплотную.
— Помогай, Рябок!
— Чего?
— Трактор надо на часок.
Рябок вытянул губы, потерся лбом об локоть. Молчал.
— Во как надо! — Генка размашистым жестом рубанул себе по горлу необыкновенно сильно.
Рябок и без этого не сомневался, но молчал.
— Всего на один час, не больше! — уверял Генка.
Рябок покосился на гусеницу и увидел в одном из траков застрявший камень. Он будто обрадовался этому и стал с наслаждением выколачивать его каблуком.
— Да ты слышишь или нет? — потерял Генка терпение.
— Слышу.
Рябок достал кувалду и легким, неторопливым потюкиваньем выбил камень. Генка отобрал у него кувалду, которую тот стал сосредоточенно рассматривать, и забросил в кабину.
— Ты председателя боишься, что ли? — усмехнулся Генка.
— Постановление вывешено: трактора и лошадей никому не давать, пока не кончится посевная.