— Правильно! Надо проучить Рябка, а то смотрит в рот этому уголовнику. — Он остановился у окна, заметив, что кто-то идет к ним, и проговорил сквозь зубы: — Ни-чего-о… Скоро он полетит отсюда. Тунеядцев мы тут держать не будем. Брось-ка мне ботинки: кто-то идет. Шепелявый вроде…
Пришел учитель.
— Гляжу — свет во всем доме загорелся. Ну, думаю, хозяин прибыл. Надо зайти. Здравствуйте!
— Здравствуйте, Антон Иваныч! Садитесь вот сюда, на стул.
— Спасибо. А я вам медку принес стакашек. Прошлогодний еще, вон как засахарился. Набегаются, думаю, по полям тот и другой, а потом как приятно выпить чайку с медком! Нате вот!
— Спасибо, Антон Иваныч, не надо… — слабо возразила Валентина, держа мед в руках.
— Как это не надо? Дают — бери, бьют — беги! Слушай, это говорит тебе учитель!
— Ну, спасибо, Антон Иваныч.
— Не стоит… Да вы попробуйте, попробуйте мед-то!
Анатолий и Валентина попробовали, а Антон Иваныч сидел и с улыбкой смотрел на них, как мать на ребенка, который впервые в жизни взял в руку ложку. Лицо у Антона Иваныча тоже широкое, гладкое, по этому лицу никак не дать ему шестьдесят два года — такое оно свежее, только вставная нижняя челюсть — костяной ряд зубов — отвлекала внимание собеседника. Эта челюсть забавляла председателя еще с той поры, когда учитель кричал однажды в классе и выронил челюсть на пол. Класс грянул смехом, а Генка Архипов и он, Анатолий, даже запрыгали от восторга. Тогда Антон Иваныч выбросил обоих за шиворот в коридор, а Генке, который был потяжелее и упирался, дал под зад. Было дело…
— А тут ко мне на днях учительница прибежала из Каменки, — неторопливо начал Антон Иваныч.
— Это новая? — спросил председатель и отвернулся, уколотый взглядом жены.
— Она, она! Продайте, говорит, меду: простыла. Полежала на свежей травке и остыла. Я говорю: разве можно на весенней траве лежать! Земля весной за полчаса всю жизнь вытянет. Вот дура! По новым программам учит, иксы во втором классе ввела, а такого простого дела не знает. Ну, достал я ей банку из подполья, двухлитровую. Вот, говорю, последняя. Хошь — бери, не хошь — как хошь. Здесь ровно на десять рублей. А она смотрит на меня да молчит. А я ей: дешевле, говорю, четырех рублей не найти сейчас меду. Не хошь — как хошь! А можно, говорит, мне с получки отдать остальные? Ну ладно, думаю, все-таки коллеги… Да-а… Не знаю, какой нынче будет медосбор. Перезимовали ничего, только одна семья слабовата, та, что ближе к двери стояла, от холода, видать, рано мед съели и поослабли.
Председателю хотелось есть, но теща не торопилась собирать на стол, ждала, когда уйдет учитель.
— А вы слышали? — Антон Иваныч пошевелил челюстью, пососал ее, будто конфету. — Сегодня идет, это, Евдокия Баруздина опять из города, только к мосту подходит — глянь, а из воды башка торчит! Она так и села на дорогу. А башка-то лохматая, скалится на нее, ну черт чертом! Едва до дому добралась, а пришла — так и свалилась замертво. Слыхали?
— Слыха-али! — пропела теща из кухни.
— Концерт! — Антон Иваныч радостно потер колени.
— Да, этакого у нас никогда не бывало. Генка, видать, и вправду надумал ее со свету сжить, зачем свела своего Витьку с Гутькой. А и сживет, чего не сжить? Тогда с топором накинулся — не удалось: деревня близко, так вот теперь, вишь, чего удумал!
— А что за голова? — спросил председатель.
— Так я же тебе говорила, — вмешалась жена. — Камни-то он тащил из Грачевника, вот это и есть!
— Я ходил и все видел, — веско вставил учитель. — Этот дурак привез каменного льва от бывшей школы да плиту с могилы снял.
— Зачем?
— Сам я не понял сначала, куда ему этот мусор, да и противно — могильная плита, а он притащил.
— У крыльца поставил, — заметила Валентина.
— Заместо собаки! — засмеялся учитель.
— Я вам вот чего скажу: это он из ума выходит! — выступила из кухни теща и доложила с поклоном. — Не к добру это. Дедушка-то евонный, Никифор-то, тоже этак же чудил перед тем, как умереть. То, бывало, плотину строил на ручье да ноги ходил туда мыть, то березы насажал да на дом их завернул, будто с ума спятил, а до того — в бега пускался, все искал чего-то. Люди смеются над ним, а он свое: смейтесь, смейтесь, придет время — над собой будете смеяться… Так вот и Генка такой же — весь в дедушку Никифора, царствие ему небесное!
Все задумались, стараясь проникнуть в непостижимую глубину тещиных доводов и понять связь между делами деда Никифора и его смертью на покосе. Молчали, смотрели в окно. Деревня уже готовилась ко сну. В домах гасли огни, но из некоторых окон все еще падали косяки света, они пятнили дорогу и березы архиповской аллеи.