14
Рябков-старший уже прогнал стадо, прошли с утренней дойки доярки, когда Генка закончил пахоту. Все поле чернело на всходе свежей вспашкой, знакомо пахло. «Ну, вот и все!» — облегченно вздохнул он. Ночью ему хотелось есть, но к утру аппетит пропал, только тянуло пить. Все тело обмякло; в голове гудело и тупо давило виски. Генка знал: это от шума. У Рябка в кабине торчал обломок зеркала (по слухам, Рябок был без памяти влюблен в Машу Горохову). Генка заглянул в него и увидел испачканное лицо, красные глаза — все как тогда, в юности, даже осколок зеркала в кабине, только Гутька уже не ждет его у Синего камня…
«Надо помыться! — решил. — Потом посплю часок-другой и побегу в город, в больницу. Три часа — и там».
Он направил трактор к ручью, к тому месту, где немного ниже моста была сделана купальня у дедовской плотины. Там было поглубже, там можно было раньше зайти по горло и выкупаться, будто в настоящей реке. Немного глубины осталось и сейчас… Еще издали забелели обсмыканные ребятней берега купальни, но Генка не доехал; около моста, где накануне он переезжал ручей с пеной, трактор заглох. «Во как! Вся горючка до капли!» — улыбнулся Генка.
Он вылез из кабины и пошел к купальне, снимая на ходу рубаху. «Эх, купальня, радость детства!» — подумал Генка. Он первым делом напился, потом посмотрел на дорогу. Нет, в такую рань никто из города не должен идти, да и время негулящее. Значит, можно. Генка разделся, как в детстве, догола и бросился вниз брюхом с берега, как в стекло. Хороша утренняя вода. Бодрит. Он потерся песком, поплавал вдоль ручья, задевая руками за дно. Полез одеваться. На берегу отряхнулся, как кот, оделся и прилег на солнышке, подстелив фуфайку. Под голову приладил сапог. День обещал быть жарким; солнышко едва приподнялось над полем, а уже пригревало, и озноб у Генки скоро прошел. Он сладко потянулся, раскинув босые ноги, подставил к солнцу спину, словно прислонился к печке, и незаметно уснул. Сквозь сон ему пригрезилось, что по мосту прошла машина, будто бы слышал чьи-то голоса, но было трудно, да и совсем не хотелось отрывать голову от сапога, и не было сил понять, кто бы мог быть в такой ранний час.
А между тем было уже не рано. Солнце высушило открытую луговину, подбиралось к росе в кустах, а Генка все спал, потный и разморенный.
— Генка! А Генка! Башка сгорит, слышь?
Рябок прикрыл ему голову портянкой, закоробившейся от солнышка, как пирамида, но не отставал:
— Вставай, чего ты тут? Слышь?
Генка перевернулся на спину, сел, отдуваясь от жары. Посмотрел на Рябка, выкатив глаза, словно хотел боднуть того, потом потрогал под мышками — мокро. Тут же лениво разделся и, как налим, плюхнулся в воду, только мелькнули на ляжках белесые пятна чуть стянутой кожи.
— Ну, вот и очнулся! Вот и хорошо теперь! — улыбался Генка, одеваясь, а с носу и с губ у него еще капало. — Все в порядке, смотри! — Генка кивнул за трактор, за крайние сараи, где чернела свежая пахота.
— Я видел. Здорово ты!
— Ерунда… А ты тащи ведро горючки, а то я даже до купальни не доехал…
— А ну их! Мне вечером повестку принесли, сегодня в военкомат. — Рябок задрал штанину, почесал сосредоточенно колено и сказал, между прочим:
— А из города покойника привезли.
— Кого? Кого?
— Дачника окатовского, ну что к тебе ходил. Ты сейчас домой?
Рука Генки никак не могла найти рукав рубахи, кулак тыкался в полотно и не мог пробиться в рукав.
— Ты в город вчера собирался, так пойдем сейчас вместе. Нас будет шесть человек. Пойдешь? А фуфайку-то? — вскочил Рябок.
Генка шел к деревне, неуверенно переставляя ноги, будто на каждом шагу могла кончиться земля. Позади него, отстав шага на четыре, лениво шел Рябок и нес фуфайку.
— Баба-то плачет, не надо бы, мол, ему в тот день ходить так много, — бубнил за спиной Рябок. — А он пошел аж до самого Грачевника, вот сердце-то и надорвал. Да еще плачет, расстроился, мол, сильно, когда увидел, что там ничего не осталось от дома художника. Родственник, должно, был, вот и жалко…
15
До Богородицкого считалось одиннадцать километров. Василий Окатов и Генка вышли на восходе.
— Надо бы поточить заступы-то, — щурясь вдаль, сказал Василий.
— Ничего…
— Да это верно. Там, я знаю, сначала песок пойдет, потом — глина. Глина там мягкая, жирная, на печку такая хороша.
Пестрая Генкина кепка — рядом с зеленой, потасканной Василия. Заступы их, по-весеннему светлые, покачивались на плечах и цокали порой один о другой. В такие моменты Василий слегка косился назад, продолжая разговаривать. Говорили спокойно и мирно. Смерть дачника примирила соперников по продаже домов. Однако Генка был мрачен и неразговорчив. Василий выглядел свежей и один вел разговор. Генка изредка бросал слова.