Водки не оказалось, был крепкий ликер.
— Есть охота, — сказал Генка. — Возьми что-нибудь.
— О! Еда по нашему карману! — Василий указал на капусту в витрине своим длинным пальцем, испачканным в глине. — И то, если хватит!
— Возьми хоть хлеба, — тряхнул Генка карманом дедовых штанов. — У меня мелочь есть.
Они начали осторожно, по полстакана. Запили пивом. Василий рассказывал, как строили чайную, как он едва не ушел сюда на халтуру, да жена не пустила, а Генка молчал. Выпили еще по целому. Генка сказал:
— Ты, Василий, мне друг!
— Точно!
— У меня к тебе есть большое дело, но здесь я тебе ни слова не скажу. Потом.
— Ладно. Пей пиво!
— Да мне уже дало. Я смотрю: крепость, как у водки, а бьет сильней. Пойдем дороем сперва.
— Что ты! — Василий обвел руками стол, где еще была нетронутая бутылка, почти нетронутое пиво, немного капусты и хлеб.
— Ну тогда налей! — махнул Генка рукой, и тот облегченно вздохнул.
Все настроение Василия было таким, будто он пришел в это отдаленное село на большое гулянье. Как будто снова он молодой. Да разве не диво: в горячую пору, когда все выматываются в колхозе и на своих участках, вдруг выпало такое счастье! И вот он вдали от дома, с деньгами, и никто тебе ни слова поперек — словом, вольный казак на весь день! А если заглянуть назавтра, то и там ожидается не хуже, а даже лучше. И никто не посмеет его упрекнуть, даже председатель, потому что он, Василий, делает необходимое дело. А что выпьет и завтра, так это тоже простительно: пьет не за кого-нибудь, а за уважаемого и заслуженного человека.
У Генки настроение было дрянное, но и он загорелся немного. Выпили еще по стакану, запили пивом.
— Благодать! — крякнул Василий, и глаза его сузились, когда он посмотрел в окно. — Жара сегодня будет.
— Чего?
— Жара, говорю, будет.
— Черт с ней! А ты мне друг, Василий! — Генка хлопнул по руке приятеля. — Ты мне во как нужен! Потом скажу… Только бы докопать…
— Докопаем! — стукнул Василий кулаком по столу.
— А на севере могилы мелкие роют, — сказал Генка и постучал вилкой о стол.
— Да ну?
— Точно! Вот такая, какую мы сейчас оставили, там вполне бы сошла за самую лучшую.
— Но мы Петру Захарычу углубим еще немного.
— Там мерзлота держит, понял?
— Конечно, Петр Захарыч был ничего мужик. Такие люди всегда рано умирают.
— Один раз я приятелю полдня долбил вот этаку ямку…
— Не жадный был… Ученый…
— Ученый, — согласился Генка. — Зимой дело было…
— А ты тогда дурак, что не остался, а ведь он тебя звал.
— Кто звал? — спросил Генка, выкатил глаза.
— Погоди, погоди! Прольешь! Давай допьем!
Прищурясь, Василий разлил в стаканы остатки. Выпили.
— Кто меня звал? — с капустой во рту спросил Генка.
— А! Петр Захарыч звал.
— Кого звал?
— Тебя.
— Куда?
— К себе.
Генка уставился на Василия и никак не мог слизнуть капусту со щеки.
— Когда звал?
— Когда ларь двигали! — вспомнил Василий. — Пей пиво! — Он разлил третью кружку пополам.
Генка прицелился и взял кружку в руку. Выпил.
— Я ему крест сделаю! — крикнул он и стукнул кружкой по столу.
— Правильно!
— Железный, весь будет в завитушках, понял? Сделаю, хоть он и не купил дом.
— Купит.
— Кто? — откинулся Генка.
— Кто-нибудь…
— Эх!.. — Генка снова стукнул кружкой по столу, и она разбилась. Разбилась не вдребезги, на две половины.
Подошла официантка, сняла с Генки кепку и стала выпроваживать приятелей на улицу.
— Принесете за кружку — получите кепку!
А на улице расходилась жара. Прохлада, что была с утра, улеглась, остался яркий солнечный день. Генкина плешина блестела, как начищенная. Они шли по асфальту, чувствуя, что каблуки вдавливаются в разогретое солнцем покрытие, а из окна чайной смотрела официантка и что-то кричала. Они сошли с шоссе, направляясь к колокольне, а мимо них пронеслись одна за одной несколько машин.
Василий и Генка проснулись к вечеру. Куст бузины и земля, выброшенная из ямы, напомнили им, где они. Генка растерянно потрогал голову, пошарил вокруг опухшими глазами, но вспомнил и не стал искать кепку. Настроение его было хуже, чем утром. Хотелось пить, а в затылке при каждом движении кололо и отдавало в виски. Василий тоже приуныл. Он охал и легонько поругивал ликер, но тут же проклинал судьбу, что не на что поправить голову. Ему, как и Генке, было непонятно: зачем они испортили себе день?