— Стоп!
— Генка!..
— Ты чего бежишь?
— Страшно, — оглянулась она на притушенный свет в окнах окатовских дачников. — Пусти.
— А чего ты боишься? — он вдруг почувствовал, что от близости ее тугого гибкого тела буханка, прижатая к ее спине, задрожала в ладони.
— Ничего не боюсь, — она упиралась руками в его грудь.
— А если не боишься — сходи к дачникам, скажи, что могила выкопана, а то мне чего-то неудобно.
— С ума сошел… Пусти!
— А сходишь?
— Да ладно… Пусти, ну?
— Сходи, Маша, — попросил он ласково, постепенно отпуская ее и радуясь, что такая красивая и молодая девчонка послушает его. — Сходи, Машенька, а я тебя подожду и до дома провожу.
— Ой! — со страхом вырвалось у нее, когда она направилась к тому дому.
— Смелей, Маша, там народу много.
Он остался близ дома с притушенным светом в окнах и ожесточенно кусал от ополовиненной буханки, уже не чувствуя вкуса хлеба, в его ушах дрожал голос Маши и те его ласковые слова, которые он только что говорил ей и от которых считал себя давно отвыкшим. Это было удивительно и радостно, а мысль о том, что вот он ждет ее, еще сильней возбуждала его воображение, напрягала тело. Он прислонился было к березе, но не стоялось на месте, хотелось потрясти березу. Хотелось жить.
— Ой, страшно как! Ой! — выдохнула Маша и устремилась мимо Генки по аллее, оглянувшись на дом, из которого выбежала.
— Спасибо, Машенька… — двумя прыжками Генка догнал ее, только шаркнули голенища дедовых сапог. — Я уезжаю, Маша, скоро… Да куда ты? Я провожу тебя! — он протянул руку.
— Не надо, не надо! — она засеменила боком от него. Во мраке мелькнули ее крепкие высокие ноги без чулок.
— Маша… Маша, разбуди меня завтра, когда на ферму пойдешь, ладно? — он опять приблизился к ней и дотронулся до руки.
— Да ладно… Пусти, от тебя вином пахнет! — и бросилась к своему дому.
— Не забудь! — крикнул Генка и открыл рот, прислушиваясь.
Маша не ответила. Только — шаги. «Ничего такого… Ничего такого…» — подумал Генка. Он открыл дом, зажег свет на крыльце — белым полыхнул мрамор плиты и заблестел затылок каменного льва.
— Стой, стой, Лева, завтра погреешься! — на ходу проворчал Генка с ухмылкой и захлопнул за собой дверь.
Спать не хотелось. Он слонялся по дому, глядя в пол, отгонял от себя тяжелые думы о том, что это его последняя ночь в родном доме, и сразу загорался, когда вспоминал Машу Горохову.
«Ничего такого, — повторил он. — Ей скоро восемнадцать, а мне — двадцать восемь… Ничего такого…»
На крыльце брякнула железная накладка двери, раздался стук.
— Можно! — крикнул он.
На пороге, повиснув на скобке, встала Кило-С-Ботинками, все в той же праздничной желтой кофте и в туфлях.
— Здравствуй! Приехал? — улыбалась она.
— Здорово. Ты за деньгами?
— Нет.
— Ну, проходи, чего ты прилипла, как бабочка-капустница?
— Гм! Капустница! — улыбнулась она. — А ты картошку сажать не думаешь?
— Чего-о? — набычился Генка, разглядывая ее обтянутое кофтой тело.
— Картошку, говорю…
— Картошку? Эх, Тонька, Тонька… Я и так грязный, видишь какой? А ты — картошку! — отшучивался он. — Пойдем-ка, полей.
Он взял ведро, ковш, и они вышли на крыльцо. Генка отмыл сначала руки, а когда стекла с широких ладоней желтая, глинистая вода — перешел на лицо.
— Выкопали? — спросила она.
— Выкопали! — Генка прочистил ноздри без всякого стеснения и сразу почувствовал здоровый запах девкиного тела.
— Ну и хорошо, что выкопали… А ты шею-то помой, смотри, она у тебя, как хомут!
— Не учи! — Он взял у нее ковш, поднял ведро и ушел в дом.
Она вошла за ним.
— Уедешь опять? — спросила от порога.
— Уеду, — голос из кухни.
Он вышел и столкнулся с ней около печки — лицо в лицо. Синие Тонькины глаза — чуть ниже его выкаченных серо-зеленых.
— Ну, ты чего?.. — по-волчьи оскалился Генка. Он сделал движенье отстранить ее, но задержал руку на желтом плече.
— Ничего… Уезжаешь, так хоть огороды бы нам вспахал, а то Рябка в армию забирают, во вторник отправка. Бабы говорили, чтобы уговорить тебя…
— Там видно будет… — уклончиво ответил Генка, не желая входить в эти ненужные теперь ему хозяйственные разговоры. — Ну, чего смотришь, уговорка?
— Ничего…