— Ну, уговаривай. Я скоро поддамся. А может, тебя уговорить можно, а? — он положил и вторую руку ей на шею и почувствовал, что Тонька не дышит.
— Меня не надо уговаривать… — выдохнула она, опуская глаза, и тут же слабо вскрикнула, как от испуга, почувствовав на себе тяжелые Генкины ладони. — Дурак, окошки-то не завешены!..
Генка с размаху двинул кулаком по выключателю — все равно гореть! — и заворочался во тьме, как медведь…
16
Утром забарабанили в окно.
— Какого лешья! — рявкнул он спросонья, выглянув из-за косяка, потому что был не одет.
— Сам же просил! — опешила Маша.
Генка глянул на ее красивое, бодрое, свежее с утра лицо — привыкла вставать рано. Молодец!
— Ах, да!.. Спасибо! — спохватился он.
— А ну тебя!..
Обиделась Маша и быстро зашагала вдоль берез, к ферме, только мелькали поверх коротких резиновых сапог ее голые ноги, розовые на утренней заре. Генка смотрел ей вслед, и впечатление от Тоньки, убежавшей от него среди ночи, слабело в его воображении. «Да-а… Это тебе не Кило-С-Ботинками, — раздумывал он, поплевывая на ладонь и загибая волосы с боков на лысину. — Да, брат, хороша Маша, да не наша!..»
Он оделся в рабочее и пошел к кузнице. За доской карниза достал ключ, открыл дверь и разжег горн.
Полосовое железо, на его счастье, оказалось мягким, легко поддавалось на наковальне. Было бы совсем хорошо, будь у него в помощниках молотобоец, хоть бы такой завалящий, как Кораблевой сын, что работает здесь сейчас. Но кузнецы придут в девятом, а ему надо сделать к десяти и сматываться в Каменку. Генка скоро вошел в азарт. Малую кувалду он поднимал свободно и бил ею так же, как иные бьют молотком. И дело сдвинулось.
Генка работал, а в голове густо ходили мысли о предстоящем пожаре, о Тоньке, и неизменно вставала перед глазами Маша, ее упругие ноги. Эх, Маша!.. А ведь ничего такого… Увезти бы ее к Бушмину! Жизнь-то какая началась бы! Вот тогда Гутька бы ахнула! На, смотри, Августа Ивановна, какая у меня жена! Да-а… А ведь ничего такого — каких-то десять лет. А? Только бы согласилась…
Он раздувал горн и снова принимался за кувалду. Потом он разыскал оставшиеся концы электродов и взялся за сварку. Основа — высокая двухметровая конструкция — вырастала на глазах и радовала Генку. Потом он с особым мастерством выгнул поперечины — большую и малую, — округлил их, как лопатки семафора, на концах, а внутри каждой вварил замысловатые завитушки. Чудо! Под такой крест хоть сам ложись!
Пришел кузнец Сизов, его бывший учитель, посмотрел крест и сказал, что ему такой, пожалуй, с первого раза не сделать.
Генка послал молотобойца за лошадью, а в начале одиннадцатого уже был у дома окатовской тещи. Двери в доме были открыты настежь. В них входили и выходили деревенские старушонки и бабы, они выполняли свой долг даже перед незнакомым человеком. Когда Генка сгрузил крест и поставил его у крыльца, прислонив к стене, — все ахнули, увидев такую красоту.
Генка накинул вожжи на изгородь и тоже вошел в дом.
В комнате, где лежал архитектор, сидела вдова, Нина Николаевна, в черном платке; на кухне и в другой комнате неслышно суетились пожилые женщины, готовя поминки. Прошел какой-то незнакомый мужчина, высокий, в черном костюме, должно быть, из приехавших. У стола стояли тетка Настя Коробова и тетка Домна. Никто не здоровался, все молчали — как и положено. Старухи крестились, когда входили и на выходе, хотя икон в комнате не было видно ни одной. Генка повел выкаченными глазами по стенам и заметил лишь одну-единственную рамку со стеклом, за которым была картина. «Ага, та!» — вспомнил он рассказ архитектора. Стекло отсвечивало, и Генка, чтобы лучше рассмотреть картину, сделал два незаметных шага в сторону.
«Хороший, знать, был тот мужик, раз Петру Захарычу так приглянулась эта картинка, — подумал Генка, вставая поудобнее. — А если нет — не помнил бы всю жизнь».
Первое, что увидел Генка на картине, — это то, что там ничего такого не было, только деревья да край поля. Присмотрелся — в низине бежит речушка, а к ней из оврага тонко струится ручей, почти закрытый кустарником. Овраг тоже весь зарос, так что сразу видать — не пройти. Наверху, по кромке оврага, стоят деревья — хорошие, строевые. Над всем этим — синее небо, какое бывает только в сенокосный полдень, и облака на нем, да такие белые, что, казалось, светились. Во всем этом было что-то очень знакомое, зовущее куда-то в детство, и Генка остановился в раздумье, как, бывает, останавливаются, вспоминая имя человека, которого когда-то видел и лицо которого мелькнуло вновь. «Где же это!..» Но вот он присмотрелся к кривой сосне, выгнутой, как гусиная шея, и узнал.