Генка не стал заходить домой. Он взял у мужика деньги, сказал, чтобы тот брал крест, и пошел к Окатовым. По пути раза два оглянулся вдоль деревни — черное пятно лежало на земле, на месте пожара.
Василий был на улице. Он разложил перед домом два длинных кола, соединил их планками и теперь натягивал провод — делал громоотвод.
— Здорово, пожарник!
— Здорово, Генка!
— Ты чего же, а? Друг называется…
— У нас и так весело было, видал? — кивнул Василий.
— Видал. Могло быть и веселее…
— Да пошел я! — зашептал Василий, подымаясь с колен. — Проспал с поминок-то часов до двух, а потом и пошел. Только подхожу, а на крыльце Рябок с девкой. Вот те на! И видали меня… Ну, я опять спать. А часа в четыре тут загорелось, молнией в антенну… А потом у меня и руки не поднялись. Дом ведь.
— Ладно! — Генка достал деньги. — На, отдай Нюрке пятерку, я брал у вас.
— Ладно, потом бы… У самого последние, наверно.
— Да бери ты, бери! — нервно протянул Генка пятерку, но тут же мягче пояснил: — Не люблю мелких долгов: морока одна.
— Разбогател, что ли? — Василий свернул бумажку, убрал в карман, избегая взгляда приятеля.
— Крест продал, — пояснил Генка, рассматривая в упор лицо Василия, утомленное бессонной ночью: ввалившиеся покрасневшие глаза, обожженная бровь и стойкая, будто рижная копоть, набившаяся в морщины на лбу, но, кроме усталости, в лице была неприятная отчужденность.
«Боится, что пристану!» — подумал Генка и с каким-то мальчишеским злорадством, уже совершенно не нужным ему самому, подступил:
— Ну, так как наш уговор?
— Чего — как? — покосился Василий и нахмурился.
— Придется сегодня, — испытывал его Генка. — Я возьму гармошку у Рябковых — и с песнями в Каменку, чтобы все видели и слышали, что нет меня, а ты в эту ночь и… Чего молчишь?
— Не, Геха, это дело не по мне, — решительно ответил Василий и шумно передохнул, будто отвалил от себя тяжелый камень. Он сказал: «Геха» — так звал его после войны, когда Генка был еще ребенком.
— А вчера было по тебе?
— Ты про вчерашний день не поминай: спьяну говорено было, да и разлетелся пеплом день-то вчерашний, видел? — он кивнул на пепелище. — С таким делом не до шуток.
— А мне, думаешь, до шуток? — как спичка вспыхнул Генка, уже не справляясь с нервами. — Знаю, что вторым дачником меня окрестили. Смешно…
Василий — было похоже — не обратил внимания на его горячность, да, пожалуй, и на его слова. Он потрогал ногой сбитые жердины — макушка дернулась далеко в стороне — и покачал головой:
— Принимайся за дело, Геха, — лучше будет, увидишь.
— Дело! А вот это куда я дену? — он хрястнул кулаком себе по груди.
— Чего — это?
— А душу свою. Чего мне с ней делать, когда она у меня как осина обглоданная?
Василий сощурился куда-то вдаль, за пепелище, и тихо ответил:
— Не, Геха, нет у тебя другого хода, как дело делать.
— Чего делать-то?
— Чего другие. Вот ты хмыкаешь, а я тебе правильно говорю: займешься делом — все худое с души вон. Все пройдет. Все позабудется. Ты думаешь, что ты первый и ты последний в этом перепутье? Не-ет… Я вон с войны пришел, а Катюха моя, из Богородицкого, замужем за хромым артиллеристом… Ничего. Отболит…
Василий говорил спокойно, с какой-то мудрой осторожностью, будто открыл Генке серьезную, загнанную вглубь болезнь. Чувствовал это и Генка и, понимая всю правоту приятеля, как больной упирался, капризничал, стоял на своем.
— Отболит! Не отболит, а выболит — дыра будет на том месте, и больше ничего.
— Может, и будет — на то и жизнь, только от себя зависит, чем ты эту дыру заложишь, вот… Не, займись делом, Геха: завертишься в работе — рассосет. Жить начинай — у тебя дом.
— Дом! А если он мне поперек дороги стоит?
— Дом всегда для человека делается.
— Ну, а если он меня вяжет по рукам и ногам? Молчишь… Так вот я и хочу отрубить эту пуповину. Это ты сидишь тут и думаешь, что твоя труба в центре мира торчит, а ведь мир-то вон он какой! — Генка повел рукой по небосводу за прудом. — Я-то уж знаю. Потому уеду я, пока душа просит, а то закисну, как ты, — пропала головушка, ничего не увижу…
— Экой паутиной опутали тебя чужие-то края! А чего там смотреть? Чего искать? Дедко твой искал, а нашел?
— Я найду. Видывал, как люди живут.
— Ну и поезжай подобру-поздорову, без пожара и тюрьмы…
— Дай мне рублей восемьсот — уеду, — протянул Генка ладонь. — Чего головой качаешь? Разве это много для устройства жизни-то человеческой? То-то! А где мне их взять? Кто меня примет на стороне без шапки-то?