Василий молчал. Генка почувствовал, что убедил приятеля, но не остановился на этом и, подстегнутый все тем же мальчишеским стремлением к превосходству в мужестве и для испытания Василия, спросил:
— Ну, так сегодня сделаешь?..
— Не, Геха, у меня семья…
— Да, это тоже верно, — уже без занозы в голосе согласился Генка и как-то сразу изменил свою наигранно-горделивую позу — склонил голову, обмяк. Он отошел от Василия, заложив руки в карманы, постоял молча, чем-то похожий на отсыпанный мешок ржи.
Василий не принимался за громоотвод. Тоже стоял молча.
— Ладно, — сказал Генка, шевельнув в сторону Василия носком левого сапога. — Живи спокойно, а я и сам разберусь.
Он побрел к своему дому, наискось, через грязную дорогу.
«Надо поесть купить», — пришла ему в голову житейская мысль.
Генка вынул пробой, вошел на мост. Солома была кем-то убрана. Подивился. Вошел в дом — полы выметены, кровать прибрана. «Что за чудо?» — изумился он, но не хватало сил на размышления. Он снял пиджак и прилег на взбитую мягкую постель.
«А ведь это Кило-С-Ботинками приходила. Через двор пробралась, — мелькнуло в голове. — Это она…»
Он вспомнил ее счастливое, ставшее сразу красивым лицо, когда она уходила от него в то утро.
В сумерках разбудила его Нюрка Окатова, принесла молока.
— Хватит спать, весь век свой проспишь! Шел бы к нам на телевизор! Я на стол молоко-то поставила, слышишь?
— Слышу. Спасибо. Я заплачу.
— Ладно. Ты лучше скажи, что делать надумал?
— Не знаю…
— До лысины дожил и не знаешь? Бери вон трактор, новый пришел, да работай. Председатель-то хотел тебя просить да не знает, как подойти. У него беда с трактористами-то. Из всех деревень пятерых забирают, а еще не отсеялись. Да и нам усадьбы не вспаханы, сегодня только половина справилась, вот бабы и говорили Вальке-бригадирше: сходи к Генке, попроси.
— А она? — поинтересовался он.
— Тоже боится, а может, гордость ломать не хочет: ведь все видели, как ты ее с телеги смахнул.
— Было дело…
— Ну, так ждать тебя на тракторе?
— Не знаю…
На крыльце стукнула дверь. Шаги по мосту. Потом кто-то постучал. Нюрка толкнула дверь и чуть не сбила с ног Кило-С-Ботинками.
— Никак Тонька? — удивилась она.
— Чего это вы в потемках-то? — подозрительно спросила Тонька, когда захлопнула дверь.
— Милуемся! — заиграла Нюрка и хлопнула себя по бедрам.
— Я вот тебе помилуюсь! — Тонька прошла к столу, поставила что-то, потом еще положила какой-то сверток — шаркнула газетой. — А это чего такое? Молоко? Ну-кося, забирай его!
— А ты чего это расходилась тут? — возмутилась Нюрка, догадываясь, впрочем, кое о чем, но все же решила испытать судьбу дальше и притворила на всякий случай дверь. — Ты чего орешь на меня, я ведь не матка твоя!
— Я сказала — забирай молоко! — грозно топнула Тонька ножонкой.
Генка приподнял голову, еще не зная, как отнестись к Тонькиному приходу.
Нюрка уже поняла, особенно по Генкиному молчанию, что все у них с Тонькой на мази, и решила испытать до конца:
— Если будешь орать — зажму тебя, как блоху, и не пикнешь. Кило ты с ботинками!
— Ух-х! — взвизгнула Тонька и схватила кринку с Нюркиным молоком.
Генка вскочил с постели, но мимо него белым языком пролетела стеклянная кринка с молоком и вдребезги разбилась о дверь: успела Нюрка выскочить за порог. Теперь ей все было ясно. Она была довольна.
— А ну отсюда! — крикнул Генка на желтевшее у стола пятно. Он шагнул к стене, чтобы зажечь свет, но рука не могла сразу поймать сбитый выключатель, болтавшийся на проводе. Он сразу остыл, вспомнив позапрошлую ночь, взял выключатель двумя руками и зажег свет.
Тонька решительно шагнула к нему.
— Женись на мне!
— Чего?
— Все равно пропадешь! — продолжала она взволнованно, не обратив внимания на «чего». — Кому ты нужен без зубов, плешивый? Никому! А у нас с тобой все хорошо будет. Все. Садись-ка к столу, пусть сегодня будет праздник.
Генка смотрел мимо Тоньки, мимо стола и ничего не видел, кроме стены, серой, как вечерний туман. Он и сам чувствовал, что заблудился в этом тумане, и шагнул было, словно хотел выйти из какой-то сырой низины.
— Стой! Не шевелись! Я стекла уберу!
Генка очнулся от этого окрика. Его остановившиеся, мертвенно остекленевшие глаза ожили, они вдруг увидели конкретную точку, на которую сразу направилось его сознание, — желтую кофту.
— А ну чеши отсюда! — рявкнул он. — Вон!