— Гена, милый… — съежилась Тонька. Она поняла, что не нужно было так приступать к нему сразу, да она и не хотела так, но Нюрка взвинтила ее, и вот… — Гена! Гена!.. Не сердись ты на меня, дуру. Это ведь я с ума схожу…
— Уходи!
— Ой, Гена, не гони меня! Не гони, милый, не гони! Хоть поколоти, только не гони. Я ведь к тебе с добром… — заплакала Тонька. — Я к тебе со всем сердцем, ты только посмотри на меня… Я всегда так к тебе… Не сердись на меня… Ты скажи, если тебе чего надо…
Генка сопел все слабее, ровнее. Успокаивался. Голос Тоньки, сначала неслышимый, стал понемногу долетать до его слуха, заложенного в первую минуту гневом. А Тонька, ободренная его молчанием, продолжала быстро и сбивчиво говорить:
— Я ведь для тебя ничего не пожалею. Ничего, не сердись… Обери меня до нитки — слова не скажу, не пикну. Бери все деньги — не жалко.
— Не нуждаюсь…
— Бери, бери! — обрадовалась Тонька, услышав от него слово, за которым уже не стоял гнев. — Я знаю, что ты нуждаешься. Знаю, что ты ехать хочешь куда-то. Знаю все. Нужны тебе деньги — бери, они не ворованные, а кровные. Сколько лет работала с утра до ночи, а куда тратить? Для кого наряжаться было? Бери мои деньги, поезжай, покупай там дом, да только… только меня-то потом позови, хошь…
— Куда я тебе такой — плешивый да беззубый? — ухмыльнулся Генка, устало облокотясь спиной на переборку.
— Я такого еще больше люблю, вот…
— А если я совсем скоючусь? — печально улыбнулся он.
— Тогда еще больше буду любить, вот…
— Как так? — искренне удивился он, оторвав затылок от стены.
— А чтобы ты только мой был, чтобы не заглядывали на тебя…
— Вот дура! Так это, значит… Постой! Идет кто-то!
На крыльце хлопнула дверь, и сразу кто-то взялся за скобку второй двери, в дом. В темноте так мог сделать лишь свой. Дверь отворилась, и через порог легко перешагнула полная женщина. Генка узнал ее еще за дверью, по шагам. Лицо матери было красно, глаза в слезах.
— Ушла я, Генушка. Вот… Пускай живут с богом… Здравствуй, Тоня! — сказала она веселее. — А стекол-то на полу! Ну это к счастью посуда бьется…
Тонька быстро схватила веник, замела стекла в угол, потом — совком в ведро и мигом на улицу, в пруд.
— К тебе пришла? — спросила мать шепотом, присев на скамью.
— К кому же…
— А что, Генушка, ведь она нехудая. Работящая и неверченая. А что у нее кожа на ногах да еще где чужая, так ведь твоя кожа-то.
Тонька прибежала с ведром, вымыла руки, остановилась у косяка.
— Иду я сейчас лесом, — начала мать весело, — а птички-то поют, батюшки! Щебечут, не унять. Как хорошо весной-то. Вот дачник-то не дожил до птичек веселых, а любил. В те годы все хаживал, бывало, за ручей. Слушал. Вернется, посидит у нас на крыльце, бывало. Был бы, говорит, молодой — весь бы лес оббежал. А Любке нашей твердил: молодость — счастье, молодость… Царствие ему небесное! А когда из Каменки вышла — кукушка закуковала, а я так и обрадовалась! Как, думаю, хорошо, что кукушка на зеленый лист прилетела.
— А что за примета? — осмелела Тонька.
— А год счастливый будет: ни голоду, ни войны, ни пожаров.
Ей хотелось о многом поговорить с сыном, пожаловаться на зятя, и Генка это почувствовал. Он поймал Тонькин взгляд, кивнул на дверь бровью.
— До свиданья! — тотчас сказала Тонька, а с порога добавила: — Мама утром принесет молока-то. Пейте на здоровье! У нас молоко самое лучшее: я сама телку вырастила. Пойду…
Ушла.
— А и верно, хорошая Тонька. Добрая она, я знаю.
— Добрая… — устало согласился Генка.
Мать почувствовала, как грустно он это сказал, но не стала расспрашивать и занялась у печки. Там она достала самовар, налила водой, взогрела. Потом она принялась убираться на полице, на столе и на лавках — все это делала молча, думая, что сын задремал. Генка сидел в это время у стола, положив голову в ладони, и не то думал, не то дремал.
— Генушка, — тронула она его. — Сейчас чайку попьем или молочка, да и спать ляжем. — Она постояла рядом и спросила, наконец: — А чего ты такой смурый? Скажи мне.
— Ничего, мама…
— Да не таись, вижу я все… И вчера пришел — туча тучей. Чего у тебя неладно-то? Ну? Теперь все хорошо будет. Теперь вместе-то и повеселей. Чего тебе завтра утром приготовить — картовницу или яичницу? Ты маленький-то все больше глазунью любил, помнишь?
— Мама… Ведь я чуть дом наш не спалил, — сказал Генка и со стоном передохнул.
— Как же это? — испугалась она.
— Не спрашивай, мама… Спасибо Ваське Окатову, а то бы…
— Как же это? — она уже плакала, солоно и беззвучно, как плачут все русские бабы, и не понимала, что такое может прийти в голову ее сына.