А потом произошел переход из одной жизни в другую. Да, можно переселиться из страны в страну, и нелегко будет привыкнуть к другим порядкам; можно, скажем, заболеть неизлечимой болезнью или лишиться ног, зрения, и тоже будет непросто смириться с новым положением, которое уже нельзя отменить.
К другой жизни меня подготавливали главным образом книги. Люди тоже, но, как ни странно, те, которые относились к ней враждебно, пытаясь урвать как можно больше для личной выгоды. Именно их единодушное (почти единодушное) отрицание порядков социалистического государства настроило меня к этим порядкам доверительно, потому что те, кто их не признавал, не были симпатичны ни мне, ни маминым и даже папиным генам. Ну вот… Пожалуй, и все для начала.
— А метро? Ты же еще сказал о московском метро.
— Прости, Тийю. Не так-то просто последовательно рассказать о вещах, в которых мне и теперь еще многое непонятно. Хотя и приобрел я более или менее четкое представление о позиции, каковой мне следует держаться. Но как же трудно было к этому прийти-продраться! Порою все настолько запутано и перевернуто с ног на голову, что кажется лишенным всяческого смысла, так что я уже готов был пуститься в плавание по течению: угодны приспособленцы? Пожалуйста. Этому легко обучиться, так что, будьте любезны, станет еще на одного больше. Это было результатом разочарования, когда мамины и папины гены не могли между собой ни договориться, ни уступить друг другу.
Ведь я сперва обрадовался тому, что в неволе отрицательно относились к действительности, с которой я по-настоящему не был знаком: меня же из нее исключили в шестнадцать лет, а вернулся, считай, пятнадцать спустя. Я надеялся, что она противоположна представлению ее врагов. Но здесь часто не мог найти разницы между отрицающими и отрицаемым. Правда, многие представители официальной идеологии смотрели на несогласных так, словно те свалились в нашу страну с Марса… Отрицающие — не мы, а мы — не они. Однако же я начал догадываться, что те и другие — одинакового происхождения.
В те дни мне часто в печати встречалось определение: «новый человек». Очень трудно было понять, кто имеется в виду. Требования к нему большие. Создавалось впечатление, что новый человек — это все мы в Советском Союзе (кроме тех, разумеется, которые с Марса упали). Ну, а если конкретно? Кто он? Тот, кто честно и добросовестно работает? Но это же одно из древнейших требований к человеку вообще, и в мире всегда были люди, которые делали свое дело добросовестно. Или это тот, кто честен, благороден, великодушен? Но и такие люди были даже в античном мире.
Вот здесь-то меня и выручило метро.
Люди, чья задача рассказывать нам о жизни за границей, часто делились с нами впечатлениями о метрополитене в Нью-Йорке, Париже, Лондоне, и мы узнали наряду с тем, как там опасно для жизни ездить, еще о вандализме, то есть о том, как там все загажено, разрисовано и расписано порнографическими и другими непотребностями.
Невольно, когда спускаешься в уютное и чистое метро в Москве, задумаешься — отчего у нас чисто, а у них нет? Встречаются и у нас робкие проявления вандализма в кинотеатрах, электропоездах — разрезанный дерматин на сиденьях, разбитые фонари в парках… — слабо, конечно. В метро чисто не потому, что в нем милиция, — не уследят, если кто-то захочет написать на стене, что «здесь был Петя». Дело в общих условиях быта: неловко гадить там, где чисто, и тебе служат — за это тебя не грабят; наш быт во многом оставляет желать лучшего, но он сравнительно еще дешев, несмотря на заметное подорожание…
…Если ты, Тийю, будешь меня навещать, я тебе еще о многом поведаю. А если меня отсюда не выгонят, то отремонтирую комнату по соседству, чтобы тебе можно было чувствовать себя здесь как дома и даже ночевать, когда захочешь, если в моей комнате нам тесновато…
17
Мне к Москве трудно привыкать. Отвыкнуть легче. В своей комнате на Крупской я не чувствую себя как дома. Это скверно, когда приедешь откуда-нибудь, а домашне себя не почувствуешь, иногда даже в гостинице бывает лучше.
Хотя здание, в котором я прописан, само по себе хорошее — кирпичное, восьмиэтажное, квартиры с высокими потолками и вообще — дом первой категории да еще образцового порядка, и жильцы как жильцы, но домашности нет. Возможно, виновата некая Валюха, которая в этой квартире недолго проживала: некрасивая баба, лимитчица, карьеристка и авантюристка с весьма подленькими замашками; пока она здесь обитала, весь район лихорадило: такие ни перед чем не остановятся, ради собственной выгоды и человека убить способны; она невесть откуда в Москве взялась, сумела женить на себе старого человека, но после его смерти имущества его и жилья не унаследовала, несмотря на то, что затаскала по судам родных детей того несчастного; на перечень всех ее расторопностей много потребуется бумаги — танк, а не баба. Было время, и мою спину эта «дама» нежно поглаживала, так что я сюда боялся нос показывать. А может, зря? С такой женой можно стать премьер-министром… Но здесь ее давно уже нет, в другом месте интригует, а в квартире словно все еще слышны ее истерические вопли в адрес пойманного ею где-то молодого бородатого супруга азиатского происхождения.