А вот господин Старосадский неожиданно нагрянул с проверкой без предупреждения. Ну как неожиданно? Как только он вышел из здания мэрии, Кай Хольц конечно позвонил Лайди, та тут же побежала, наводить предпроверочный лоск в магазинчике. Но опоздала. В тот день в магазинчике дежурила бывшая соседка Лайди по общежитию, Карина. Она не была паранормалом, ничего особенного на продажу изготовить не могла, но согласилась подработать продавцом и консультантом. Наплыва посетителей в день проверки не было, и девушка с увлечением читала очередной женский роман. И как раз, когда Лайди, запыхавшись, вбежала в помещение магазинчика, господин мэр заинтересовался тем, что светилось на экране продавщицы.
– Я люблю тебя, мой цыпленок, – хрипло повторял волк за завтраком. Но его истинная молчала.
Лайди недоверчиво глянула на экран, решив, что господин Старосадский издевательски исказил текст, потому что это было слишком даже для женского романа о волках оборотнях. Но оказалось, что он зачитал один в один. Зачитал и мрачно посмотрел Лайди в глаза. Видимо, ненавидел идею истинных пар, как и всякий нормальный мужчина, впрочем. А затем глава города принялся сурово и со всяческим скепсисом осматривать товар, предлагаемый на продажу. Картины-антидепрессанты не повысили ему настроение, а они обычно реально повышали, потому и шли неплохо. Игрушки и головоломки для снятия стресса Старосадского тоже не вдохновили. А потом он заметил самый перспективный товар магазинчика под названием «Бальзам первопроходцев космоса».
Лайди сразу поняла, что их с подругой прибыльная торговля приказала долго жить, как только оценила потрясение, исказившее тонкие, нервные черты господина мэра, претендующие на высокую духовность из-за наличия небольшой бородки. Причем, кроме бородки ничего духовного в нем не было, приземленность главы их города просто зашкаливала. А ведь бальзам первопроходцев и вправду ускорял заживление всех ран в организме, даже повреждения внутренних органов заживлял. Они с Хейлин сами добросовестно делали вытяжки из девяти лекарственных трав, включая хвою роскошного местного дерева, названного первопоселенцами кедром. Но внутренне приземленный мэр был упрям и безжалостен, как, впрочем, и положено высокому должностному лицу.
– Мы вас услышали, господин Старосадский, – вежливо ответила Хейлин на требование изъять «нелицензированную настойку для внутреннего употребления» из продажи. Она прибежала в магазинчик, узнав о внеочередной проверке, сразу после Лайди. – Может быть, вы окажете нам честь и останетесь поужинать?
Господин мэр, как и всякий нормальный землянин, не был женат. Поэтому домашнюю еду искренне ценил. Проведав это, многие семейные жители города систематически приглашали его к себе на трапезу. Глава города, как правило, соглашался, чем надежно поддерживал репутацию «своего в доску человека», хотя и был мало того, что коренным жителем митрополии, так еще и каким-то высокопоставленным землянином.
Но у них с Хейлин он не ужинал ни разу. И в тот раз господин Старосадский бросил быстрый взгляд на видневшуюся в полуоткрытую дверь гостиную, уютно освещенную, с таинственно мерцающим разноцветным стеклом абажура, с ало-золотистым стеклянным сервизом на столе под названием «незабвенная осень». И черты господина мэра на мгновение даже смягчились, но потом он посмотрел почему-то не на официальную хозяйку магазинчика, а на Лайди. Встретился с ней взглядом, прищурился, поджал тонкие губы.
– А вот я не услышал вашего согласия, – резко сказал после драматической паузы.
Лайди, к тому времени так и не изжившая детское представление о том, что врать нехорошо, только молча опустила голову, надеясь, что для господина начальника и такой вариант сойдет.
Не прокатило.
Как выяснилось на следующий день, мэр города не поленился озадачить проблемами студенческого магазинчика ректора Академии Целителей.
Как же орала на них с Хейлин куратор курса, которую за глаза студенты звали, кто Маргоша, кто Марготте, в зависимости от национальности называвшего. Присутствовавший при разборе полетов Ивайн даже накинул капюшон толстовки на бритую голову в надежде уменьшить травмирующее воздействие на уши.
Маргоша, впрочем, всегда орала громко. Но обычно душу в свои крики не вкладывала. Делала вдох на раз-два, а потом начинала вопить, как Иерихонские трубы, от звука которых, как говорят, даже стены города Иерихона пали. Самые ехидные из студентов уверяли, что на вдохе Маргоша молилась, мол, помоги, Господи, направить подрастающее поколение на путь истинный. Как бы там ни было, но студенты эмпаты обычно не впечатлялись криками куратора именно из-за того, что подлинной страсти в них не было.