– Не вспоминай этого, Лайди, – быстро сказал Марк.
– Уже вспомнила. Во мне оказалось достаточно необычного, чтобы те изверги мной заинтересовались.
– Татуировка вашей академии на плече?
– Наверное. Надеюсь, что у Хейлин судьба сложилась лучше, чем у меня. Но она до сих пор не вернулась. Ее не нашли. Марк, когда вернешься, перешли кому-нибудь из наших то, что я тебе рассказала.
– Сама расскажешь.
– Нет. Иди дальше без меня, Марк. Не представляю, как взгляну в глаза тем, кто меня знал. Тут сдохну, туда мне и дорога. Тем более, что после такого предательства, у меня наверняка целительские способности пропадут.
– Ну пока-то не пропали, я свидетель.
– Это потому, что я была в беспамятстве.
– Я никуда без тебя не пойду, – твердо заявил посредник.
– Сдохнешь за компанию? Марк, ты же не один в мире. Я знаю, что тебя ждет невеста, – она отодвинулась, подняла голову и всмотрелась в близкие серые глаза, спокойные, уверенно глядящие ей в душу.
– Я тебе тоже сейчас кое-что расскажу. Раз у нас час откровений.
Лайди снова опустила голову ему на плечо, он снова притянул ее к себе поближе. И как бы плохо девушке не было, но в эти последние часы ее обнимал и пытался утешить человек, рядом с которым она была счастлива несмотря ни на что. Несмотря на убивающие воспоминания о совершенной подлости, несмотря на то, что она больше не способна была стоять на ногах, была бесполезным, бессильным балластом. Несмотря на то, что ее жизнь оказалась разбитой вдребезги и восстановлению не подлежала. Странно, но так, оказывается, бывает.
– Для нас, посредников, нравственная порядочность и неподкупность – это не просто личный выбор, а важнейшие профессиональные качества, – заговорил Марк, и Лайди почувствовала, как он напрягся. – Люди многое требуют от тех, кому согласны доверять. Мы должны в нужный момент устоять перед подкупом и шантажом. Ты представляешь, какими суммами пытаются подкупить посредников? Нет, наверняка. Понимаешь ли, если наличие подкупа вскроется, вся карьера рухнет раз и навсегда. Поэтому, хотя нам и невыгодно продаваться, но всякое бывает. Возможно ведь и такое предложение, когда выгода от сделки перекроет позорную потерю любимой профессии.
– Возможно, – согласилась Лайди, внимательно вслушиваясь в еле различимую речь. – Когда очень-очень нужны деньги, все возможно. Я знаю.
– Вот именно… Я уже не говорю об угрозах для жизни и прочем. Этому тоже приходится противостоять. Чтобы устоять, нужна духовная опора вовне. Нечто равноценное жизни и смерти. Нечто, во что ты веришь. То, что для тебя важнее денег. Важнее земной жизни, потому, что лежит по ту сторону смерти. Поэтому только в наших интернатах поощряется воспитание с религиозным уклоном. Люди, которые искренне верят в вечную жизнь и воздаяние в загробной жизни, на несколько порядков реже позволяют себе продаваться за какие-либо земные блага. Это статистика. Поэтому в группах интернатов, где учатся будущие посредники, уже с третьей ступени появляются учителя духовной жизни. Проверенные, естественно. Кое-каким духовным практикам нельзя учить даже ради будущей неуязвимости посредников для шантажа и подкупа... Я думаю, изначально задумано было не так примитивно, как происходит на деле. Просто все выродилось со временем. Но ближе к делу, в конце третьей ступени у нас появился учитель, который формально преподавал у нас в рамках одного из проверенных и сертифицированных, – Марк усмехнулся, – учений. Но тем детям, чьи души откликались, он рассказывал о жизни Сына Божия, который две с половиной тысячи лет назад учил любви, побеждающей любое зло и даже смерть. Те Благие Вести сертификации не подлежат, а потому во все времена раздражали, раздражают и будут раздражать всевозможных бюрократов. Поэтому мы учились тайно.
Наставник учил меня и еще нескольких мальчиков с конца третьей и всю четвертую ступень. Он стал для меня, – Марк помолчал, собираясь с силами, чтобы до конца обнажить душу, – самым важным человеком в мире. А потом кто-то выдал начальству, чему именно учит немногочисленную группу будущих посредников вроде бы скромный преподаватель восточной мудрости.
Нас, его учеников, допрашивали поодиночке. Всю группу расформировали. И я не знаю, что говорили другие, но меня прямо спросили, верую ли я в Того, о ком проповедовал наставник. Да, они грамотно построили допрос, те дознаватели.