Старую потрепанную общую тетрадку сын обнаружил в шкафу, когда разбирал книжки. Он принес ее маме на кухню и, смутившись быстро ушел, не сказав ни слова. Ничего не понимая, Сонечка, открыв первую страницу, прочитала примитивно аляповатый стишок про весну, потом про дождь, облака, позднюю морозную осень и красоту своей груди…
Она вздрогнула, а затем еще раз прочитала строчки написанные рукой мужа о бархатно-нежных Сониных вершинках. В горле пересохло, но на следующей странице говорилось о ее сладких ночных ахах. Потом три четверостишья посвятили блаженной дымке ее глаз. Ей рассказали, как она возбуждающе закусывает губу, как мурлычит, принимая ванну, как задорно пританцовывает, когда гладит рубашки, как страстно обнимает ногами…
Ритм порой сильно хромал, рифма частенько «плыла», эпитеты-гиперболы нередко свалены неудобоваримой кучей, но в каждой строчке была Сонечка. Красивая. Восхитительная. Желанная. Страстная.
Оттенок чернил менялся от стиха к стиху, свидетельствуя о течении времени. Иногда менялся стиль. Но Сонечка оставалась неизменной. Игривой. Манящей. Возбуждающей. Любимой.
Ее любили. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Не нашли удобную супружницу, не жили по привычке, не заботились по дружбе. А любили. Сильно, страстно и... безответно... всю жизнь.
Потому что это она нашла удобного супруга, жила по привычке, заботилась по дружбе. Но не любила... пока не дошла до последнего исписанного листика.
Сердце стучало в бешенном ритме, мысли путались с эмоциями, а взгляд помутнел от слез. Сонечку бросало то в жар, то в холод. А в душе расцветала любовь… постфактум.
Конец