– Бредит.
– Да слава богу, что хоть глаза открыл!
– Впереди яркий свет… Мы летим на него…
Егор лопочет последнее, что не выветрилось еще из его головы, цепляется за эти бессмысленные слова из последних сил, а все остальное в это время вымывает, уносит куда-то в никуда – и остаются только они, только эти голые бессвязные слова про свет. Стихают последние аккорды. Мелодия забыта тоже.
Больничная палата.
Мать.
Что случилось?
Егор закрывает глаза, старательно зажмуривается, потом снова открывает их.
– Егор! Ты узнаешь меня? Понимаешь, где ты?
– Да, мам. Все нормально. Отстань.
Она хмурится, но не возражает. А Егор, подумав, тянет руки – в вены воткнуты катетеры капельниц – к карманам. Карманов нет, куртки нет, портков нет, он лежит под колким казенным одеялом в одних семейниках. Он беспомощно спрашивает:
– А телефон где?
– Бредит, говорю же.
– Ладно, Фая. Дадим ему отдохнуть.
– Не надо мне отдыхать! У меня телефон был! Где он?
– Тссс… Шшшшш… Тихо-тихо…
Егор сдается: силы кончились, палата и вся Земля, на которой палата находится, закатываются за горизонт.
– Мишка, Миш! Мы на улицу идем!
Мишель показывает левому Рондику кулак. Кто из них старший, а кто младший, запомнить невозможно: они за право быть старшим всегда соревнуются, дерутся и отчаянно о своем первородстве врут. Даже если они сами и знают, кто на самом деле на сорок минут раньше появился на свет, всех остальных они давно запутали. Поэтому Мишель их различает по родинке: у одного – слева на щеке, у другого – на правом виске. Левый и правый. Левый – Женька.
– Я тебе дам – без взрослых на улицу!
– Пошли с нами!
– У меня к Татьяне Николавне дело! А вы брысь под лавку!
Рондики, делают вид, что приказов от Мишель принимать не собираются, но и на улицу из класса без учительницы не идут. Затевают драку.
Мишель отзывает Татьяну Николаевну в ванную комнату. Та вся изгибается в вопросительный знак. Закрываются на защелку, сделав мелким внушение – ничего не крушить. Конечно, из-за дверей тут же слышится визг и грохот: кажется, стул опрокинулся.
Мишель раскрывает черный полиэтиленовый пакет. Внутри – пять банок с тушенкой, капсулы в солидоле. Татьяна Николаевна не понимает:
– Это что?
– Это мясо. Тушенка. Я… Я запас… Нашла. Забыла… О нем. А теперь случайно наткнулась, и… Ну, в общем. Это для детей. Я не знаю, как лучше сделать. Домой, наверное, им не нужно с собой… И в столовую тоже. Так что, я вам вот. Тут. Может быть, какой-то второй обед делать им… В классе.
Татьяна Николаевна так и смотрит в этот раскрытый черный пакет, не перебивает Мишель, дает ей проблеяться, не спешит никак выручить. Ну и правильно: сколько времени прошло, пока Мишель решилась. Теперь красней давай.
– Но они ведь, наверное, все равно расскажут родителям. А родители спросят, чем мы их тут…
Мишель поводит плечами.
– Ну я не знаю. Я просто… Ну, что они у меня зря лежат, эти банки, да? Понимаете?
Татьяна Николаевна ставит пакет на пол и берет Мишель за руку.
– Спасибо. Спасибо тебе. Видишь – я в тебе не ошибалась!
Мишель осторожно, но решительно высвобождает пальцы из этого мягкого капкана.
– Егор!
Над ним стоит Полкан. Егор вскидывается – мать сидит на стуле в ногах кровати. Глаза у нее заплаканные. Полкан выглядит невыспавшимся и потасканным, с него совсем сошло сало, которым он обычно блестит. От него разит перегаром.
– Ты за коим хером туда поперся?
– Сережа!
– А что Сережа? Пускай говорит, пока не соображает. Чего ты забыл там?
Егор обводит глазами палату, собирается с мыслями, выдавливает:
– Где «там»?
– На мосту, бляха!
Точно, на мосту. И Егор вспоминает, зачем:
– Где телефон?
– Вот опять. Телефон какой-то ему привиделся там… Он не в себе еще, Сережа.
– Нет у тебя никакого телефона! Нет и не было. Ты на мост зачем пошел, спрашиваю?!
– Чтобы телефон разлочить.
– Ох, ты бляха ты муха! Ты нарочно, что ли, выбесить меня решил?
– Правда. Там на мосту люди… Мертвые. С той стороны. У одного был телефон. Я нашел, хотел открыть. За этим пошел.
Полкан смотрит на него недоверчиво.
– Брешешь! Какие люди еще? Откуда?! Казаки, что ли?
– Нет… Другие. С того берега. Из Екатеринбурга…
Мать вмешивается:
– Оставь его! Дай ему в себя прийти!
Но Полкан не отлипает.
– Значит, так. Тебя дозорные на заставе приняли. Чуть не положили. Ты полз. Был не в себе. Упал. Подошли, противогаз стащили – и в лазарет. Кроме этого чертова дырявого противогаза ничего у тебя не было. Ни табельного оружия даже, сука, ни тем более какого-то там еще телефона!