Егор мотает головой – хочет вытрясти из нее морок. Говорит слабо:
– Значит, потерял?
А как он мог его потерять?
Когда он пытается вспомнить последнее, что с ним случилось на мосту, голова начинает болеть: сначала немного, но чем упорней он скребется в закрытые двери, тем дальше эта боль расходится.
Бетонные опоры и железные скобы-ступени в них – были. Люди, уложенные шеренгой, погребенные непогребенными. Были. Лица. Слова, которые они ему говорили. Были? Телефон точно был – он был у него с собой, так ведь? И, кажется, ему удалось его разблокировать – как-то. Телефон узнал женщину в лицо? Или… А потом… Потом Егор решил пойти дальше… И…
Он вздрагивает.
А это – это ведь могло ему привидеться? Потому что ночь с Мишель, смятые простыни, поцелуи за ухом – этого же не было? Или было? А концерты за Уралом… До куда он дошел на самом деле? Может быть, он провалился в бред, надышавшись испарений, пока карабкался на мост по опорам?
– А паспорт? Паспорт у меня был с собой!
– Какой еще паспорт, Егор? Ты с ума сошел? Нет у тебя паспорта никакого!
– Не мой! Женщины… Из Екатеринбурга… Надежды… И телефон ее был.
Полкан раздувает брыла. Смотрит на жену: парень повредился головой. Но когда Егор моргает, оказывается, что лицо этой женщины – какой она была, когда фотографировалась для паспорта – отпечаталось на изнанке его век. Вот же она: Надежда… Надежда… Кострова.
– Из Екатеринбурга?!
– Да.
– Откуда ж в Екатеринбурге люди с паспортами, да еще и с телефонами!
– А что?
Егор напрягается, пытаясь понять, почему Полкан так глядит на него – с сочувствием и одновременно издевательски.
– Пум-пурум… А то, что нам вот докладывали, что по Екатеринбургу, в войну так дали, что там сейчас неандертальцы по пещерам жмутся если только… У отца Даниила, может, другая информация, но у него ведь и Сатана в наступление перешел…
Егор закрывает глаза, и теперь кинотеатр на изнанке век показывает ему кадры с концерта, который он недавно играл где-то на Урале.
– Чем дали?
– Секретным чем-то. А я в чужие секреты не лезу.
– А что ж ты мне ничего об этом не говорил на своих сраных уроках истории?
– Егор…
Мать подсаживается ближе, берет его руку в свою, разжимает его кулак.
– Ну а сам-то ты должен думать, от чего да почему мы тут сидим себе, как у Христа за пазухой!
– А я тебе говорю, что сам видел паспорт! И она из Екатеринбурга! И телефон был!
– Вот балда упрямая! Ну хочешь так, пускай будет так!
Где паспорт?
И тут ему чудится или вспоминается, что он выбросил его. Выбросил в реку. Почему он выбросил паспорт? Там же… Там же был код. Выбросил… Выбросил. Вот он стоит над зеленым варевом, с трудом удерживается от того, чтобы шагнуть в него. И швыряет бурую книжечку… Она расправляет страницы, летит как бабочка вниз, растворяется в едком воздухе, не долетев…
Выбросил, потому что хотел, чтобы женщина замолчала. Потому что не мог смотреть ей в глаза больше. Потому что она не прощала за то, что он бил ее тело. Не прощала за то, что он взломал ее телефон, что влез ей в душу и допросил ее про умершего сына.
Выбросил.
А телефон? Телефон не выбросил следом за паспортом?
Егор тужит память… Мог. Мог закинуть следом и телефон… Помнится, он нагрелся, слышно через резиновую перчатку было, как нагрелся… Хотелось избавиться от него…
А потом – это. То, что Егор увидел с моста… На берегу.
Нет. Это вот точно похоже на бред. Этого точно не может…
– Зачем ты на мост поперся, последний раз тебя спрашиваю?! Без всяких телефонов! Сбежать хотел или что?! За казаками?! Геройствуешь, бляха?!
– Нет! Я… Хотел посмотреть, что там.
– Ты ах-херел, что ли?! Мы тут чуть с ума не посходили! А он посмотреть хотел!
– Хватит, Сергей. Оставь его. Хорошо, в себя пришел… Пришел, и слава богу.
– Слава богу, ага. Слышала, что батюшка-то говорит? Отец Даниил-то? Говорит, что это он нашего Егорку-то отмолил.
Егор – даром, что только очнулся – кривит губы и брови. Еще чего! И мать кривит губы точно так же:
– Еще чего!
Егор дергается всем телом – оно какое-то бессильное, как во снах бывает, когда вместо мышц руки и ноги наполнены, как полусдутые шины на велике, спертым воздухом. Катетеры присосались к его венам, как пиявки – и он срывает их. Полкан перехватывает его:
– Куда?
– Пусти! Поссать можно мне?!
– Да ты на ногах не стоишь!
– Устою!
– Трубки оставь! Катетеры! Егор!