Мишель боится, что, если она сядет, тяжелый пистолет может выскользнуть и грохнуться на пол. Вместо того, чтобы присесть с дедом рядом, она подпирает дверной косяк, повернувшись к Никите порожним боком.
Он мешает в кружке московский рафинад, скребет ложкой по сколотому фарфору. Видит, что ей тут не сидится, но все же ее не отпускает. Вздыхает, и наконец просит:
– Можешь мне сказать.
Мишель вспыхивает:
– Что сказать?!
– Что хочешь. Про казачьим сотника про своего.
– Ничего не хочу! Какого еще казачьим сотника!
Она выскакивает в прихожую и наконец запирается у себя.
То, что за эту неделю на Посту что-то изменилось, Егор ощущает сразу. Будто не неделю его не было, а год – такие вот перемены. Во дворе – патруль при полной выкладке. Ворота на замке. На крышах коммунальных хрущевок – темные человеческие фигурки со спичками-ружьями. И гомон двора – женское кудахтанье, детские вопли и сиплый матерок от мастерских – закручен в ноль. Люди переговариваются негромко, словно боясь что-то прослушать, или кого-нибудь своими голосами спугнуть… Или наоборот – кого-то привлечь.
Еле слышно переговариваются, и очень сосредоточенно… Ждут чего-то.
Егор спускается по ступеням, держась за перила, шагает по двору, держась за стенку. На Егорову слабую улыбку никто не откликается, хотя кивают ему одобрительно: молодец, что не помер. Но вот расспрашивать его о приключениях на мосту никто не спешит – и оказывается, что ни героем он не стал, ни изгоем. Никому особо нет до него дела. Что-то тут происходило за эту неделю такое, что затмило его идиотский подвиг-пшик.
Окна изолятора закрыты и пусты, но под ними на скамеечке дежурят Серафима и Ленька Алконавт, а с ними еще и Ленка Рыжая. Ждут чего-то. Все выглядят шибко обтрепанными, исхудавшими – как будто тоже, как и Егор, ничего не жрав, неделю провалялись в коме.
Егор сначала думает допросить обо всем Леньку, но потом его что-то тошнота прихватывает при мысли о последнем их с Ленькой разговоре, и он вместо этого направляется к караулке на воротах. Там точно будет, с кем перетереть за все дела.
В самой караулке, где мужики вечно резались в козла пожарного засаленными картами – тишина. Сидит за школьной партой, которая у них вместо стола, Антончик, читает какую-то карманную книжицу с прозрачными страничками из папиросной бумаги. Егор надевает улыбку.
– Здоров! Че читаем?
Улыбка ему велика и сваливается, плохо держится на изморенном лице. Антончик поднимает глаза, узнает Егора и здоровается:
– О! Ожил! Ну, слава Богу.
Он смотрит на свою книжку и убирает ее в карман. На кожаном переплете, вроде, вытиснен золотой крестик; а может, показалось.
– Да так… Тут. Повышаем грамотность.
Егор решает не домогаться; какая ему разница, в конце концов?
– Ну че, какие новости? Че я пропустил?
Антончик мнется, вопрос в его глазах сменяется напряжением.
– Про Цигаля знаешь?
– Нет, а че с ним?
– Про Цигаля и Кольку?
Егор склабится.
– Ого! Это че, Цигаль наконец из шкафа вышел, что ль? Когда свадьбу играем? Про Цигаля я всегда подозревал, слишком он сладкий! А Колька? Это какой Колька-то? Хромой или Кольцов?
– Кольцов.
– Так, и че они?
– Умерли.
Егор затыкается. Судорога от улыбки держит еще лицо, пока от спазма не становится больно.
– В смысле?
– Ну вот так.
– Это че значит, «умерли»? От чего «умерли»? Погоди… Реально, что ли?
– Реально, бля. Реально, сука.
– Это как?
– Это хер знает, как. В комнате у Кольцова. Нашли их.
Антончик почему-то прячет глаза. Мнется. Подыскивает слова. Егор старается поверить в то, что Кольцов, с которым он только что вот дрался, с которым, вроде бы, помирился на Шанхае – каким-то образом взял и умер.
– Погоди… А… Похороны когда? Или ты гонишь?
– Были уже похороны. Все было. И отпевание, и похороны.
– Ого.
– Ну да… Этот, отец Даниил сказал, надо поскорей. Не затягивать. И так неясно, сколько пролежали… Как нашли, так и похоронили, в тот же день.
– В смысле, сколько пролежали?
– Ну так. Кольцов выходной был, а Цигаль – сам знаешь, он особо не тусовщик. Не было день, может, два дня – никто их не искал. Они же друг с другом все, по большей части. Ну и короче… Ни одного, ни другого. Потом кто-то пошел к Кольцову в мастерскую… Там закрыто. Изнутри. Дверь высаживали поэтому… Ну и внутри, в общем… Все в кровище… На отпевании короче оба с головой были замотаны. Шпала говорит, месиво вместо лица, еще и руки-ноги там… Рядом лежат… Хер знает, короче. Если б не изнутри было закрыто, мы б все, конечно, на паранойе были бы… Но вроде было именно, что изнутри.