Егор мотает отяжелевшей головой, всматривается в Антончика – точно не придуривается? Нет, таким разве шутят?
– Пиздец.
– Полный.
Антончик достает газетный обрывок, наскребает по карманам табачных крошек на пару затяжек.
– И… Типа они убили друг друга? Или один убил другого и потом с собой покончил, что ли? А никто не слышал ничего?
Антончик вздергивает плечи.
– Ну вот такого, чтобы два человека до смерти рубились – такого никто не слышал точно.
– Может, тогда… Может, кто-то их все-таки… Обоих?
– Бля, а кто? Кто у нас тут такое может? Ну и потом замок…
Егор никак не может переварить.
– Да они же дружбаны! Как они друг друга-то? Ты че!
– Ну вот. Отец Даниил говорит, сдались Сатане. Были типа обуты… Обуяны Сатаной и исполнили его волю… Из-за каких-то греховных страстей. Что-то типа.
– Блин, реально? И вы все купились, что ль?
Антончик глядит на него исподлобья.
– Слышь, умник. А какие варианты-то?
Люди, которые неторопливо входят в ядовитую воду, шаг за шагом погружаются в нее, не чувствуя боли и не делая попыток плыть – просто идут по дну, пока зеленая жижа не нальется им в легкие, люди, тонущие и умирающие без принуждения и без сопротивления, без мук и без судорог – он их видел?
Теперь Егору опять кажется, что да.
Этого не могло быть, и это было. Это Егор мог удивляться и не верить своим глазам, потому что не понимал, что видит. А вот этот святой, бляха, отец – наверняка бы не удивился. Сатаной обуты, и дело с концом.
Отмолил, сука. Мерси.
Но больше спрашивать не у кого.
Прежде, чем зайти в подъезд, где в квартире на третьем этаже устроен изолятор, Егор изо всех сил старается придумать, что ему сказать охране, чтобы его впустили к попу. Перебирает сто вариантов, но в конце концов просто поднимается к себе домой, влезает в известную ему Полканову заначку, и ворует одну из остающихся трех банок тушенки. Потом придумает, как отбрехаться. Растущий организм, неделя в коме, так прихватило, что ай-ай-ай, просто наваждение какое-то, вот прямо на весу держал и из горла все сожрал. Мать заступится.
Он идет по лестнице на третий, банка спрятана в рюкзаке, каждая ступень дается трудней предыдущей. Егор ни слову не верит из всего, что там разгоняет этот проклятый поп, он презирает всех, кому тот успел забить баки – но боится, боится разговора с ним.
У входа в изолятор один охранник – Ваня Воронцов. Точит гвоздем штукатурку, рисует на стене член с крылышками. При виде Егора он бросает работу, засовывает руки в карманы с самым независимым видом.
– О. Поздравляю с выздоровлением. Че надо?
Дверь в изолятор – обычная железная дверь, только навешана она наоборот – шпингалетами наружу и глазком навыверт, чтобы в квартиру смотреть, а не на лестничную клетку.
– Слышь, Вань… Тут такое дело. Мне к этому надо… К отцу этому. К Даниилу.
Воронцов кривит рожу.
– Ага. Канешн. Я тебя к этому отцу пущу, а мне потом тот вставит. Прогуляйся.
– Реально, Вань. Ты че, дурак? Я не скажу тому ничего, мне же первому влетит! Пусти, а? Я по-бырому, минут десять пошептаться.
– Пойди с писюном своим пошепчись.
Вот выправка, блин. Железная. Егор вздыхает, лезет в рюкзак. Достает банку. Воронцов приглядывается и сглатывает.
– Это че?
– Тушенка, че.
– Так, и че?
– Тебе, блин, че. Приз-сюрприз.
Воронцов хочет сказать «нет», но не может отвести глаз от банки. Он такой же несчастный и истасканный, как и все остальные на Посту. Щеки втянулись, скулы торчат.
– Аргумент.
– Ну вот. Десять минут.
– А как ты с ним собрался болтать, если он глухой?
– Ну… Как-нибудь. Просто послушаю, что он скажет.
– Скажет о чем?
Егор прикидывает. Изображает сомнение. Изображает решимость.
– Ну про Кольцова и про этого, про Цигаля. Что он там думает. Он же говорит вон, что Сатана и вот эта вся параша. Хочу послушать. А то я пропустил же все…
Воронцов все смотрит на банку – с ней и разговаривает.
– А если он не захочет с тобой говорить? Если кипеж поднимет?
– Да че кипеж-то! Спрошу просто…
– Ну хер знает.
Ваня жует щеку, дергает волос из короткой бороды. Потом спрашивает – уже у Егора, а не у тушенки:
– А ты сам вообще как? За или против?
– За кого?
Воронцов делает усталую гримасу – ну что ты, мол, Егор, как целочка?
– Ну за батюшку или против?
– Я за…
Егор думает посмеяться, но колеблется. За или против? А если за батюшку, то против кого это?
– Сам за себя.
– Разумно. Вот и я сам за себя.
Ваня делает ему знак замолчать, слушает голоса во дворе – не в подъезд ли идут? Протягивает руку за тушенкой. И забрав ее уже, шепотом предупреждает Егора: