Она крадет в прихожей свою куртку, закидывает на спину приготовленный рюкзак и на цыпочках выходит на лестницу. Притворяет за собой скрипучую дверь. Стоит там, считает секунды. Ворота все еще настежь открыты, ей это видно через окна на лестничных полуэтажах. В ворота выбредают оказавшиеся во дворе зеваки, свита раздолбаев и адъютантов тянется за пьяным комендантом в поле, к насыпи.
Мишель делает шаг вниз и оборачивается на дверь.
Отсчитывает еще несколько тянучих секунд. Потом чертыхается и возвращается в дом. Решительно проходит в комнату, шикает решающему кроссворд деду:
– Дедуль! Надо поговорить!
Он откладывает газету из прошлого, удивленно смотрит на нее и с кряхтением отрывается от своего кресла. Тут же бабка дергается:
– Ты куда это собралась?
– Прогуляться!
Дед хмурится, но пока не спорит.
Они выходят на лестничную клетку. Мишель сразу его предупреждает:
– Ты ничего не сделаешь. Я все решила. Сегодня иду. Не хотела вообще говорить вам.
– Куда?
– В Москву.
– Мишелька… Господи, на ночь глядя… Пойдем внутрь, поговорим хоть. Завтра утром можно будет, в крайнем случае…
Ей хочется послушаться его, но она мотает головой.
– Нет. Сейчас.
– Опять к дяде Мише?
– Нет.
– А куда? Куда тогда? Бабка с ума сойдет, на тот свет ее отправишь!
– К его родителям. А бабуле ты разъяснишь. Не одна же она остается.
– К чьим родителям, котеночек?
– К Сашиным. Саши Кригова. Казака. Он рассказывал, где живут. Они не выгонят.
Дед морщится, пытаясь уловить в том, что он бормочет, смысл.
– Почему это… Постой. Ты… Ты же не… Еп-понский городовой…
Мишель скрещивает руки на груди.
– Ну вот так. Извините.
– Тогда тем более… Тем более – не в ночь! Не сейчас!
– Нет. Сейчас. Пока, дедуль!
Она чмокает его в щетинистую, как будто солью обсыпанную, щеку и бросается вниз.
Полкан шагает размашисто, Егор еле за ним поспевает.
– Куда без противогаза-то?! Туда нельзя без противогаза!
– Да срал я на твой противогаз! Слышь, пацан? Екатеринбург, балда! Паспорта, бляха! Телефоны! Нету там ни хера, вот увидишь!
На заставе их встречают – выбираются обалдевшие дозорные из-за мешков, переглядываются и пересмеиваются, предвкушая концерт. А комендант им на полном серьезе орет:
– Так! Стр-ройся! Фонари давай!
– Куда?
– Р-разведка боем, бляха! На ту сторону идем! Противогазы есть? Дайте вон пацану, а то он шибко волнуется! Табельное проверить!
Коц и Свиридов недоумевают – слушаться или не слушаться? Всем видно, что Полкан в дупель пьян; плохо отчищенная рубаха воняет тушенкой. Но Егор сейчас на том же кураже, что и Полкан: сейчас или никогда, и сам черт ему не брат.
Все, что он копил, все, что утаивал – все прорывается наружу, и от этого прободения ему горячо, больно и сладко, как на исповеди. Как было бы на исповеди, если б было, кому исповедоваться.
Не надо на тот берег, достаточно дойти до середины моста, достаточно будет, чтобы Полкан сам увидел голые тела, которые казаки выложили шеренгой. Этого хватит, чтобы ему поверили.
Этого хватит, чтобы его долг был исполнен.
Они выходят на пути – кучка людей в ватниках и бушлатах. Лучики их фонарей тычутся в темноту, которая сгущается в осязаемую стену в нескольких сотнях шагов впереди.
– Сережа! Егор!
От Поста, размахивая руками, бежит женщина. Мать бежит.
– Постойте! Вернитесь!
Полкан всхрапывает:
– Агась, щаз.
Мать оступается, падает, снова поднимается и опять бежит.
Полкан на нее не оглядывается, прет как танк, Егор рядом.
Остальные шагают за ними – поспешно, как будто боясь передумать, стоит им замедлиться хоть чуть-чуть.
Натягивают свои противогазы – у одного зеленый, у другого черный, у третьего промышленный респиратор со стеклянным забралом. Сбрасывают с плеч автоматы. Вступают на мост. Трогают руками туман.
Притормаживают. Полкан, который уже шагнул в омут, чувствует это спиной.
– Что встали, сукины дети? Айда за батькой!
– Сережа! Егооор!
И тут Егор – Егор с его острым слухом – чувствует это первым.
– Там что-то… Оттуда идет что-то.
Он опускается на колени, склоняется к рельсам и приникает к ним ухом. Рельсы гудят. Земля стонет.
Вокруг будто сам воздух вибрирует. Но это не воздух – это мост, бесконечный ржавый мост напрягает всю оставшуюся под трухой сталь и беззвучно звенит ей, входя в резонанс с какой-то силой, которая рвется сюда с того берега.
– Там свет! Свет!
Столп света буравит плотную, как глина, темноту, вворачивается в него с огромной скоростью, приближаясь к людям с каждой секундой. Туман пытается придушить, рассеять его – но даже ему не хватает сил.