Но это не все.
Этого не было видно сначала – но когда Егор и Коц подбирают оброненные фонарики и наставляют их на борта локомотива – пропустить это становится невозможно. Зеленый заклепанный металл бортов изрисован красными крестами. По пропорциям кажется, что это обычные медицинские кресты, как на ржавых остовах машин скорой помощи в заброшенных ярославских горбольницах. Но нет, кресты не обычные – они все изрезаны, испещрены каким-то орнаментом, какими-то крохотными буковками, бесконечными словами без пробелов, и крестиками, вырезанными на кресте, и крестиками, вырезанными на крестиках.
И вдоль всего борта идет сделанная по трафарету кондовыми дырявыми буквами надпись: «Спаси и сохрани».
Полкан обходит тепловоз, карабкается по лесенке на второй этаж к двери, но дверь заперта и окно зашторено. Полкан дергает ручку, лупит по стеклу пятерней:
– Открывай! Слышь меня?! Граница Московской империи!
Егор все пытается умять, упихнуть эту махину в свое поле зрения – и думает о том, что за рекой все же есть и жизнь, и цивилизация, так что пускай Полкан теперь уймется и перестанет на него гнать за какие-то там паспорт и телефон.
А что думает Полкан, неизвестно. Он все стучит по тепловозной броне и надрывается:
– Граница Московской империи! Проверка документов! Открывай, едрить тебя, вылазь!
Фары у тепловоза все горят – и в его свете хорошо видна расположенная в паре сотен метров застава: людишки выглядывают из-за мешков с песком, целятся в тепловоз из каких-то своих крохотных стручков, то ли автоматиков, то ли пулеметиков.
Поезд стоит на месте, хотя он с лету снес бы всю эту их заставу. Снес бы, съехал бы по перещелкнутой стрелке к Посту и половину Поста тоже снес. Но люди в поезде не могли о стрелке знать; выходит, остановились они по требованию.
Люди в поезде…
Да где там люди? Наружу выходить никто не спешит; в чуть освещенных бойницах, кажется, перемещаются какие-то силуэты, но близко к стеклам не подходят. Дверцы в клепаных боках остаются плотно задраены. И двигатель продолжает глухо гудеть, как будто экипаж не решил еще окончательно, что ему дальше делать.
Полкан нагибается к насыпи, набирает в руку камешков и принимается швырять их в ветровое стекло тепловоза. Камешки бьются о стекло: тюк, тюк, тюк. Внутри терпят все это, не отпирают. Лупит автоматным прикладом в борт – молчание.
– Открывай, сука!
Он набирает воздуху и идет ко второму, пристегнутому локомотиву. Егор шагает следом за ним, на ходу натягивая противогаз: от едкого пара у него уже слезятся глаза, а снова в лазарет не хочется.
Подбегает Тамара.
Хватает Полкана за ворот. Умоляет:
– Сережа! Давай уйдем! Не трогай это! Не нужно!
Он отгоняет ее прочь.
Она смотрит на него и плачет, пока это видит только Егор. Потом она раскашливается в зеленом смраде, закрывает рукой рот и говорит Полкану на прощание:
– Ну и пропадай тогда! Егор! Пошли со мной! Живо!
– Отвали, ма! Отвали от меня!
И она уходит, перхая.
Егор с Полканом идут вдоль тепловозов, выискивая какую-нибудь лазейку. Впереди – утопленные в речном мареве пассажирские вагоны без пассажиров. Вагоны стоят смирно, и никто из них не вылезает, никто не интересуется, в чем причина остановки, никто не скандалит, требуя пропустить поезд дальше. И черт знает, что в них там за груз.
И тут Егор – Егор первым, потому что слух у него тоньше – улавливает это. Какой-то шум. Стон. Голос улья. Неразборчивый. Странный. Исходящий от поезда. Он одергивает Полкана:
– Погоди… Постой…
Но его глушат.
Оба локомотива сразу, одновременно принимаются реветь – оглушительно, до контузии громко реветь, так что от них хочется скорей бежать прочь. И Полкан, чертыхаясь, бросает осмотр, не начав, и отступает, и Егор за ним.
В эту секунду в головном локомотиве открывается дверь.
Двор коммуны забит до отказа: вывалили все, кто может стоять на ногах. Люди вылезают на крыши, двигают рассаженных там Полканом стрелков, пялятся на мост. На небо подняли оранжевую каменную луну, света от нее немного, но людям хватает, чтобы видеть въехавший к ним из пустоты поезд. Хватает, чтобы понять, что большая его часть пока так и застряла в этой пустоте. Охрана на воротах впала в прострацию, народ выбредает за ограду и самовольно прет к заставе.
Мишель со своим рюкзаком выходит за ворота беспрепятственно, затеревшись в кучку зевак, которые изучают состав опасливо, с расстояния. Стоит, держа Сонечку Белоусову за руку, Сонин отец Аркашка, одутловатый и измызганный. Сонечка смотрит на Мишель, машет ей рукой. Кричит, смеясь: