– Вам плохо сейчас, я знаю. Когда человек сам мучится, как просить его о том, чтобы он снизошел до сострадания другому? Когда голоден человек, рискует тот, кто будет клянчить у него хлеб. Ибо может услышать: вот, и я голодаю, почему же должен я отдать тебе то, что берег для себя? Но так скажу вам: лишив другого, вы не преуменьшите своих лишений. Разделив последнее с другим, возвыситесь. Через сострадание преуменьшите свое страдание. Что есть абсолютное зло? Когда все для себя, за счет других, ценой чужих мучений. Что есть абсолютное добро? Когда все для других, за свой счет, ценой своего страдания. Отдавая последнее, становитесь меньше зверем, и больше – человеком. Зверю не будет избавления, а у человека есть надежда.
Егор вздрагивает – рядом с ним стоит Мишель; и тоже слушает. Она подошла к нему со спины, встала тут. Но после того, что он сказал ей вчера, непонятно, как здороваться.
– Привет.
Он улыбается ей по-идиотски.
– Привет. Не злишься?
– Злюсь. Но спросить надо.
– Чего?
– Мне Шпала сказал, что ты с этими общался… В поезде.
– Типа того.
– Они… Они там видели… Ну, наших казаков? По пути?
Егор отворачивается к окну изолятора, но краем глаза остается приплавленным к Мишели. Видит, что она не отстает от него, что ждет ответа. Видит, как она кусает губу. Ждет от него, что он расскажет ей, что ее чертов Казак жив-здоров. Засунула себе свою гордость в задницу. Думает, что он просто ревнует ее. Не знает, что это он списал ее Сашу на тот берег, в никуда.
Хотя…
– Говорит, видели. Встретили.
– Правда?!
Надлом какой-то в ее голосе. Егор слышит: диссонанс.
И сам сейчас понимает: а может быть, он жив, действительно. Никто ведь этого человека из поезда не тянул за язык, он сам припомнил казачью экспедицию из Москвы. А если так… Если Кригов добрался до самой этой Вятки-Кирова живым и здоровым… То, выходит, ничего Егор Мишель и не должен?
Выходит, ей он надежду возвращает, а у себя отнимает?
Вот, и я голодаю. Почему же я должен отдать тебе то, что берег для себя?
Он закашливается.
– Да. Правда. Честно. Но… Больше ничего не сказал. Заперся в этом своем тепловозе.
Мишель выдыхает.
– А их дальше пустят? На Москву?
– Полкан ждет разрешения. Они там его морочат в Москве, от одного человека к другому шпыняют, никак не решат.
– Поняла. Спасиб, Егор.
– Ага. Приходите еще.
Они стоят еще так рядом без слов. Отец Даниил продолжает вещать, увещевать собравшихся, но Егору его неслышно: слишком громко Мишель рядом дышит. Как будто она еще что-то собирается у него спросить, или попросить его о чем-то. Она вечно пытается как-то использовать его, вечно – он ей оказывается нужен то для одного, то для другого… Но он оказывается ей нужен.
– Ну а… А что с Кольцовым-то в итоге? Телефон там, не телефон?
Егор трет виски. Телефон. Слишком много всего сразу. Слишком много сразу всего.
– Да. Я… Не ходил еще. Поезд этот и… Ну.
– Ясно. Я не поняла, он мой хотел починить, или про новый какой-то?
– Не знаю. Правда, не знаю. Честно.
Люди вокруг вдруг приходят в движение, принимаются переговариваться, как будто очнувшись. Что, закончилась проповедь? Нет, наоборот.
– И когда постучались в ваши ворота и просят о милосердии, сможете ли отказать? Вот, пришел этот час, послано испытание: убогие телом стоят у ваших ворот, и смиренно просят пропустить их, и нет у них другого пути к спасению, как чрез вашу крепость. Сможете ли отвернуться? Сможете ли оттолкнуть их? Я вот глухой, а слышу мольбы их о помощи, ибо слушаю сердцем, как слушаю и вас. Господь забыл их, как и вас забыл. Вы тут все братья. Но разве битва заканчивается, когда генерала оставляет поле боя? Ради него бьетесь или ради друг друга? Ради того, чтоб остаться собою до конца, или ради жестяных медалек? Чтобы выполнить приказ, либо чтобы долг исполнить?! Ради жалованья или ради вечности?!
Мишель трогает Егора.
– Откуда он все уже про них знает?
Егор вздергивает плечи.
– Сердцем слушает.
А отец Даниил уже не нудит, а громыхает:
– Просите у начальников ваших, как просили бы за братьев своих: милости и милосердия! Я сам с той стороны пришел, я знаю – там такие же люди, как вы, с теми же бедами и теми же радостями. Как вам милосердие нужно, так и им! Что было между вами, то давно прошло. Просите, чтобы пропустили их! Спасите братьев своих!
Пиликает телефон.
Полкан срывает трубку: Москва?! Покровский так и не перезвонил ему, телефонисты мычат, что вопрос рассматривается, но генерал закопан в каких-то делах государственной важности. Какие там такие важные дела, хрипит им Полкан, это задавленное бешенство в нем становится хрипом, а они обещают перезвонить потом и отключаются.