В тамбуре на корточках, свесив руки, сидит голый человек с разодранным лицом. У него на плечах сидит в такой же позе еще один голый человек с разодранным лицом. У него на плечах сидит в такой же позе еще один голый человек с разодранным лицом. У него на плечах сидит еще один человек с разодранным лицом. Он смотрит вверх, на тускло горящую под потолком лампочку. А потом, как будто почувствовав на себе ее взгляд, дергается и начинает искать, нашаривая вслепую источник свербящего его ощущения – пока не встречается глазами с Мишель.
Это Саша Кригов.
Черная гать
Действительно, дверь не заперта.
Жора открывает ее перед Егором – и прежде, чем Егор успевает сообразить, что все это может означать, вталкивает его внутрь и запирает замок.
В изоляторе стоит полумрак. Никто не встречает тут Егора, как в прошлый раз, и ему приходится самому продвигаться вперед, чтобы найти отца Даниила.
Тот сидит на кухоньке, смотрит в окно. Заметив Егора, указывает ему на второй табурет. Егор остается на ногах.
– Это че творится-то?
– Видишь, как. Я вот знал, что ты придешь. Знал, что у тебя вопросы остались.
– Что это значит? Почему они тебя открытым держат?
– Ты вопросы задавай, не трать времени зря. Времени теперь мало осталось.
– Ты ему голову задурил, что ли? Как матери моей? А? А?!
Егор бросается обратно к двери и кричит в нее:
– Жорка, скотина! Ты оборзел, что ли?! Тебе трибунал будет, слышь?!
Там никто не отзывается. Как будто заперли и ушли. Егор – сердце колотится – возвращается к попу. Потом глядит – окно открыто. Если что, сможет позвать на помощь. А пока… Пока этот пускай думает, что все у него в кармане.
– Ладно. Вопросы. Ты говорил, что Кольцова и Цигаля Сатана обул?
– Медленнее говори, не понимаю тебя.
– Ты! Говорил! Что! Кольцова! И Цигаля! Которые в гараже… Которых убили в гараже! С ними – что? Что с ними?! Твои люди их?! Ты подослал?!
Отец Даниил с прищуром читает по Егору слова. Узнает – «убили» и «гараж». Качает головой:
– Я не посылал никого. Одержимы бесами стали. Проникла сюда бесовская молитва. Не знаю, как, но знаю точно.
– Что?!
– Бесовская молитва. Та, которая за Волгой все выкосила. Кто-то занес к вам сюда ее. Какой-то одержимый. Принес и прочитал этим двоим.
– Что? Кто?!
– Я тебе не вру, мальчик. Теперь уже смысла нет врать. Ты скоро сам все увидишь. Совсем скоро.
Мишель как ошпаренная шарахается от окна. Переводит дыхание. Показалось? Как это может быть? И что это все… Ее подмывает перекреститься, как будто это каким-то образом может тут ей помочь.
Она снова приникает к глазку, который проскребла в краске. Теперь в тамбуре никого нет. Ни одного из этих четверых жутких людей, которые сидели… Пирамидой, что ли, сидели друг на друге… Нет Саши.
Мишель принимается скрести краску снова – отчаянно, быстрей и быстрей, расширяя эту лунку; нет, ей не почудилось – она действительно видела его там. И то, в каком состоянии она его видела, сначала напугало ее, а теперь… Теперь она чувствует: ему очень плохо, очень больно – неважно, что с ним творится сейчас, он страдает и ему нужно помочь.
Когда лунка, которую она проскребла в краске, становится размером с ее кулак, она снова заглядывает в окно. Оглядывает окровавленный, изгаженный тамбур… Решетки на окнах. Наверное, всех этих людей, которых она видела, везут в концлагерь, везут на казнь, поэтому они и раздеты догола, поэтому избиты и изодраны, поэтому сидят в этой странной, чудовищно неудобной позе – там кто-то заставил их, какой-то надзиратель! Это никакой не туберкулез, люди из локомотива лгут, тут какой-то ужас творится, какая-то жуть…
Она стучит в это крохотное окошко в окошке – стучит ладонью, надеясь, что Саша услышит, что он вернется к ней, что узнает даже через стекло респиратора…
И он возвращается.
Одним прыжком он возникает в тамбуре. Глаза у него бегают, не могут остановиться, на губах пена. Он что-то говорит, что-то повторяет – не ей, потому что он опять потерял ее, а самому себе. Вдруг в тамбур таким же точно прыжком влетает еще один человек, невозможно худой, с руками, висящими, как плети. И тут же – третий. Эти трое одновременно, будто кто-то ими тремя сразу, как марионетками, управляет, поворачиваются к окну – и теперь вот они находят Мишель.
Саша наклоняется, чтобы быть вровень глазами с лункой, через которую она пыталась его поймать, коротко размахивается и бьет кулаком ровно в ее лицо, в нее глаза – в то крохотное окошко, которое она проскребла, чтобы увидеть его. От неожиданности она вскрикивает, чуть не падает навзничь с высоты вагонной приступки на пути, еле удерживается – на стекле трещины; и окровавленный кулак лупит тут же снова в стекло, разгоняя трещины дальше, дальше – и проклевываясь через стеклянную скорлупу наружу.