– Куда он делся?! Куда делся твой отец?!
Ушел. Все-таки послушался его – и ушел. Все сделал, как надо было сделать. Егор сжимает кулаки:
– Он мне не отец!
К заставе Тамара выбегает в одном халате, босая – как была. Поезд жжет глаза всеми четырьмя фарами, гудит обоими тепловозами, люди морщатся и мечутся, хотят поскорей закончить работу и прогнать состав дальше в Москву. Тамара машет руками, пытается перекричать тепловозный вой, но никто ее не слышит – ее отпихивают, отшвыривают, орут на нее так же беззвучно, как она орет на них. В надрывном реве двух локомотивов тонет все.
Тамара уже видела все это. Видела в картах, когда раскладывала их для девчонки, и видела снова и снова, когда переспрашивала у карт уже сама, пыталась спросить иначе в надежде на другой ответ.
Но получалось все то же.
Карты приходили перевернутыми, суля катастрофу, пророча гибель. Перевернутая колесница, перевернутый верховный жрец, перевернутый дьявол. И башня, поражаемая молнией – предзнаменование неизбежного, окончательного краха. Она видела в них то же, что видела сейчас – приползшего из-за реки громадного ядовитого змея со сложенным капюшоном. Змея, который уткнулся в преграду на этом берегу, но переполз ее и устремился дальше, чтобы сожрать весь мир.
Только перевернутого жреца-лжепророка, лжепророка она не так поняла.
Думала, это карты о ней самой говорят. Надеялась, карты говорят – остановись, хватит каркать. Несешь чушь, путаешь людей, пугаешься сама – и все зря.
Не смела и помыслить, что это карты могли о нем толковать, об отце Данииле, его пророчества называть ложью и его веру фальшью.
А если карты на священника клевещут – значит, он был прав, значит, через них с Тамарой разговаривают бесы, и бесы нашептывают ей, чтобы она против отца Даниила, против божьего человека, восстала – и вместе с ним против самого Бога?
– Прости, Господи, великое прегрешение… Прости, Господи, великое прегрешение…
Тамара смотрит, как люди суетятся: докладывают последние рельсины, доколачивают в землю последние костыли – Жора Бармалей, Сережа Шпала, Свиридовы оба, Кацнельсон, Ленька; тащат от поезда проклятую тушенку, которую Тамара видела в припадке – тушенку, которой дьявол людей за службу рассчитывает.
– Прости меня, Господи!
Ведь она хочет спасти, спасти – свой дом, своего сына, глупых этих, несчастных, голодных людей… Неужели она ошибается? Где же тут грех?! В чем?!
Нет, права она.
Тамара не знает, какое в этом поезде зло, но зло пышет от него как жар от домны, расползается, клубясь, в стороны, как чернила от каракатицы в густой морской воде; его нельзя оставлять тут, потому что оно отравит и землю, и людей, но ни в коем случае его нельзя и пропустить дальше на запад – туда, где стоят живые большие города.
Тепловоз умолкает на секунду – и тогда у поезда появляется новый голос, жуткий какой-то шепот, невнятный шелест, который идет откуда-то недр, из чрева поезда – из вагонов; но этот голос хотя бы не так громок, и Тамара может его перекричать:
– Не делайте! Не надо! Не надо! Я видела! Видела, что будет! Беда будет! Не надо! Ленька! Полечка!
– Уйди, ведьма!
– Не надо! Сережа! Сережа! Останови их! Где ты?!
Но тут локомотив гудит-глушит этот шепот снова, потом состав вздрагивает, в судороге или в пробуждении – дрожь от него пробегает вперед по рельсам, как ток по проводам – и сдвигается с места.
Тамара видит, что дальше к заставе еще не все собрано, но змею не терпится, он хочет заглотить еще кусочек земли, который глупые люди кладут ему в пасть. Но как остановить его?
Тамара не успевает, не успевает ничего сделать.
Рядом стоит трактор, но Тамара не умеет его водить, она не сможет выкатить его на пути, да трактор и не помешает этой махине; та сметет его в мгновение ока.
Тащатся уже с последней стальной пластиной, устилают ей дорогу поезду.
И тут она видит – Мишель.
Ее волоком волокут люди в плащах. Она упирается, пытается бить их кулачками – и вдруг вырывается, бежит вперед, и бросается наземь прямо перед ползущим на нее тепловозом.
Кидается на рельсы, обнимает шпалы, голову кладет под круглые неотвратимые ножи. Люди в плащах – к ней, поезд притормаживает, кажется, она вцепилась мертвой хваткой – и готова умереть по-настоящему, а не притворно, как Тамара, когда выходила на рельсы перед казацкими дрезинами.
Тамара бежит босыми ногами по острому гравию к трактору – и в прицепе видит канистру, из которой его заправляли. Больше ничего нельзя. Хватает канистру – в ней плещется-бултыхается что-то. В кармане зажигалка есть. Все, больше ничего не успеть другого.
Она с этой канистрой, с зажигалкой – к людям, которые ровняют тот самый предпоследний-последний рельс.