– Вы так думаете, да? Правда? Вы, да, на самом деле проясняете рассудок. Я пропал так и так! Поэтому я решил хотя бы помочь другу и этой умалишённой. Проявить милосердие, и что же? И что же, я Вас спрашиваю!
Мужчина ударил кулаками по коленям.
– Я дал ей пожизненное… а она… через год… сдохла! – Дарвин уже не мог разобрать, плачет бывший судья или смеётся. – Её пожизненное длилось меньше, чем наказание какого-нибудь плешивого вора! А она убила!
– Говорят, она умерла от запущенной пневмонии. Похоже, в тюрьме мало кого волновала её судьба.
– А должна была? А должна была? Она убийца, убийца, убийца! Она убила своего брата, она загубила жизнь Джереми и мне! Я говорил ему, что нужно вышвырнуть эту мерзавку из дома, как только он женится. Она должна была страдать долго, долго, долго, долго! Она должна была сдохнуть в муках, рыдая, крича, моля о пощаде, а не от какой-то пневмонии!
Дарвин сцепил руки на коленях. Если бы не мерзкие сны, которые преследовали его уже несколько лет, мистер Уэббер напугал бы юношу до потери сознания – его слова, надрыв, с которым он говорил, это искривлённое безумием лицо, дёрганные движения и слюна, которая капала на протёртые штаны. Дарвин узнал всё, что хотел, но уйти не мог – это было бы преступлением. Поэтому закусил губу, выдохнул и спросил:
– Вы поэтому напали на мистера Бэкхема два дня назад? Потому что узнали, что Ребекка умерла?
– Этот подонок не получил и сотой доли наказания, которое я ему уготовил, – сам Уэббер, кажется, тоже чуть успокоился за то короткое молчание, которое повисло в комнате, и снова заговорил как рассерженный до невозможности, но всё же не потерявший рассудок человек. – Наказания, которое искупило бы мои страдания. Меня выгнали с позором, и работать я больше не мог. Даже выгребные ямы чистить не брали. А у меня дочь. Знаете? Молоденькая, прекрасная девочка. Она красива, как ангел, и так же невинна. Она так переживала за меня: что всё, всё обернулось против меня. Она хотела помочь, но что может девушка? Выйти замуж, скажете Вы… – мужчина обречённо покачал головой. – Никто не хотел брать в жёны дочь опозоренного судьи. Но нам нужно было что-то есть, правильно? Мы же не могли лечь в обнимку и умереть от голода? У меня снова не осталось выхода.
– Что Вы сделали? – кровь в жилах заледенела от тошнотворных картин, возникших в голове.
На глаза Уэббера снова навернулись слёзы, но на этот раз крупные, тяжёлые, словно вместе с ними должно было выйти всё, что терзало его душу. Он опустил взгляд, давая слезам падать на колени.
– Продал в публичный дом. Мою девочку, чистую, как само небо, которая верила в добро в этом мире. А он насрал ей в душу. Теперь понимаете? Бэкхем меня… подставил, чего уж там. Я провалился в бедность и вынужден был продать собственную любимую дочь, её нетронутое тело! А Ребекка Амварт умерла через год после приговора от запущенной пневмонии. Как так? И как мне теперь жить с этим?.. Вы думаете, Джереми не заслужил, чтобы ему швырнули землицы в лицо? Грязь к грязи, вот что я скажу.
– Знаете… Я согласен. Он заслужил.
Мистер Уэббер резко вознёс руки к потолку, из-за чего Дарвин невольно вздрогнул, но судья лишь упал на колени, подполз к юноше и стал целовать ему ноги. В растерянности Дарвин не решался даже пошевелиться.
– Он заслужил. Он заслужил, – повторял мистер Уэббер с блаженной улыбкой. – О великий, я отдал бы Вам все свои деньги, если бы у меня ещё что-то осталось. Чем мне отблагодарить Вас за то, что вы про-яс-ни-ли мой разум?
– Ничего не нужно. Главное, не забывайте эту ненависть к Джереми Бэкхему. Пусть она живёт и питает Вас.
– Правда?
Дарвин кивнул, прикрыв глаза. Бывший судья больше не целовал его ноги, просто сидел на коленях, сцепив пальцы, словно в молитве.
И тогда Дарвин смог уйти из гниющего дома.
…
За дверью Дарвина ждал тесный, тёмный коридор из железных шипов… или огромных игл. На первый взгляд казалось, невозможно пройти и не пораниться, но Дарвин затаил дыхание, стал медленно пробираться вперёд и вскоре понял, что между шипами как раз достаточно места, чтобы выйти невредимым, если быть достаточно осторожным.
Шипы расступились, и Дарвин оказался в зале суда. Студент не сразу понял, что стоит за трибуной судьи – непривычный ракурс. К нему повернулся сутулый человек в мантии, Дарвин признал в нём мистера Уэббера. От безумия не осталось и следа; мужчина был абсолютно спокоен, даже улыбался.