– А как её… Простите, как это связано со вспышкой болезни?
– Я не сказал? Она болела пневмонией, перед моим отъездом была совсем плоха. Но говорила так много, будто болезнь была ей нипочём, только раздражала, – святой отец на время затих, задумчиво опустив взгляд. – Может, потому я и расслабился, но я верю: уже тогда всё было предрешено. Она схватила меня за руки, заставила наклониться к ней, когда говорила… Так, на моих руках, болезнь и добралась, должно быть, до нашей деревни.
Патер взглянул на свои ладони – запястья не тряслись, как это обыкновенно бывало, отец Дилан скорее с тщанием выискивал что-то.
– Это вполне вероятно, – сухо заверил Дарвин. Единственный вопрос громыхал в голове, но юноша скорее удавился бы этими словами, чем произнёс их. – Во время церковных служб легко заразиться – все эти поцелуи икон и причастие из одного кубка…
– Значит, больные руки Ребекки Амварт несли нам истину, а не погибель…
– Зачем Вы сказали!
Дарвин вскочил на ноги; его резкий возглас потревожил сонную тишину, стены недовольно загудели. Отец Дилан смотрел на юношу со снисходительной улыбкой.
– А Вы предпочли бы жить в неведении? Мне вот стало легче после того, как я принял, что мы никогда не избавимся от глубинного стремления всё разрушить, добродетель – лишь пыль в глаза.
– Я не об этом… Забудьте. Я здесь не задержусь – если уж… – вырвался горький смешок, – сам господь хочет, чтобы вы болели, мне не под силу с ним спорить. Только посмотрю, как развивается болезнь, и уеду.
– О, только не заразитесь сами!
– Знаю, мне говорили, – на ходу выпалил Дарвин, почти перебив отца Дилана.
…
Дарвин долго шёл по полю с высохшей травой, а вокруг – туман, закрывающий всё, даже солнце. Будто за ним мир ненастоящий, но при этом… На душе было так спокойно, как не было уже давно. Даже если за этой непроглядной белой стеной ничего нет, даже если весь остальной мир – лишь рябь на воде… Всё так, как должно быть.
Когда на горизонте показались тонкие фигуры людей, Дарвин захотел развернуться и убежать, пока снова не начались непредсказуемые страдания человеческого разума. Лучше уж вечно блуждать по туманному полю.
Однако промозглый ветер донёс слова:
– Винить одну Ребекку нельзя.
Дарвин пригляделся. Это говорил человек с рыжими волосами, как у отца Дилана, но в атласном белом костюме – точно не священник. Напротив него стоял низкорослый мужчина в красном мундире и обнимал за плечо юношу с пронзительными светлыми глазами. Оба, кажется, ещё не заметили Хейза, и он, воспользовавшись этим, стал медленно приближаться к странной компании.
– Она не догадывалась о природе эпидемии слишком долго, да, – рыжий человек сцепил руки за спиной. Он стоял к Дарвину спиной, но, судя по голосу, едва сдерживался, чтобы не засмеяться, – однако это лишь доказывает, что перед судьбой она была бессильна. Теперь – будьте спокойны – ей остаётся только принять этот факт.
– Вы говорили, она умерла вместе с Агнет, – вскинул бровь мужчина в мундире. Голос у него был жёсткий, скрежещущий – без сомнений, перед Дарвином стоял военный, вот только юноша не узнавал такую форму.
– А что, после смерти нельзя осознать свою ничтожность?
На это военный вздохнул и слегка отодвинул юношу, как бы ограждая от разговора. Это не помогло:
– В таком случае что сейчас чувствует тётя Агнет? – мальчик привстал на носки. Он не выглядел напуганным или расстроенным – кажется, речь шла о какой-то мёртвой родственнице, – а скорее голодным до всего нового. Если мужчина рядом был его отцом и к тому же военным, Дарвин прекрасно понимал чувства юноши.
– Не могу знать. Я занимался Ребеккой, молодой человек. Или как у вас говорят – сударь?
– Ещё раз, – мужчина в мундире вышел вперёд и чуть повысил голос. Взгляд его был прикован к собеседнику, будто военный в любой момент собирался напасть. Несмотря на то, что Дарвин практически стоял с ними в одном «кругу», никто по-прежнему не замечал его, – Вы не считаете Ребекку – скрывавшуюся под другим именем беглую преступницу, чинившую беспорядки при любой возможности, – повинной в эпидемии, которая началась с её приезда и стёрла с лица земли два наших города?