Старушка тараторила всё время, пока Дарвин поднимался по лестнице, так и норовя наступить ему на пятки.
– Демонов не существует, миссис Стоун. Вы уверены, что это не человек? Вы разговаривали с ним?
– Я прочитала молитву – тишина… Нет, господин, человека я бы узнала – это какая-то нечисть, говорю Вам! Так шумела, так шумела!
Женщина прикрыла рот, потому что Дарвин, не дослушав, открыл дверь в злополучную комнату.
Внутри действительно было тихо; по углам, за мебелью, в тенях никто не прятался. И всё же следы присутствия постороннего были налицо: стеллаж с заспиртованными органами был опрокинут к стене. Ни одна банка не уцелела, экспонаты липли друг к другу, как нищие в морозную ночь, вперемешку с битым стеклом. Одна полка сломалась – мистер Хайдхилл давно предупреждал, что рано или поздно она не выдержит такого веса.
Дарвин хмыкнул. Он должен был быть в ярости – эту коллекцию он начал сразу после поступления; собрать её было не так просто, а повторить и вовсе будет невозможно. Но сейчас склянки и органы – даже заветное сердце – не волновали студента так, как то, что было теперь похоронено под ними. Дарвин кое-как достал из-за щели то, что осталось от картины.
– Как давно этот «демон» проник сюда? – совсем безнадёжно спросил он. Чувства будто тоже стёрлись спиртом.
– Вот видите, я говорила! Рано-рано утром. Мистер Хайдхилл ушёл к пациенту, и тут! Как громыхнёт! И ещё, знаете, такой вой стоял.
Приземлённой экономке не было дела до уничтоженного полотна, и хорошо – её причитания сделали бы только хуже. Сам холст, конечно, уцелел, сохранились даже некоторые черты, но главное – лицо – было безобразно испорчено разводами въевшегося спирта. Какая, мать её, ирония.
Дарвин усмехнулся. Его уже ничего не удивляло. Что это, следы кошачьих лап на полу? Похоже, кое-кто перепачкался в чернилах и пришёл сюда. Затем, видимо, что-то напугало её… Это ведь была Бекки? Зачем бы другой кошке прыгать в… А почему окно было открыто?
Дарвин собирался спросить это вслух, но слова не шли. Вместо них полез смех: куцый, неровный. Кошка – дитя природы – одним взмахом уничтожила труды разума, несоизмеримо превосходящего её собственный. Не по своей вине, конечно; со стороны это даже, наверное, выглядело мило: вот она подпрыгивает от испуга, шипит и срывается с места, царапая пол. Потом прыгает на стеллаж и пугается ещё больше, потому что под её весом он наклоняется и падает. Грохот, треск стекла и протяжное мяуканье.
Дарвин сидел на полу, поставив рядом портрет, и смеялся уже громко, чуть ли не хрюкая. Мотал головой, прикрывал рот рукой, и ему было абсолютно безразлично, что подумает миссис Стоун.
Но я не готова!
Хейз ускорил шаг – небо тяжелело, затягивалось тучами. Обыкновенно столь любимое кладбище сейчас раздражало бесконечными рядами памятников.
У одной могилы происходило непривычное оживление: стояло сразу шесть молодых людей. Четверо юношей и две девушки, прилично, даже богато одетых, хоть и не в траурных цветах. Это и привлекло внимание – обычно столько народа собиралось на похороны, а навещал каждый своими силами.
Дарвин скользнул взглядом по могильному камню и сначала различил лишь фамилию: Бэкхем… Тони. Точно, должны же были его где-то похоронить, несмотря на судебные тяжбы. Небольшая толпа у надгробия обратила внимание, что рядом остановился странный человек с холстом под мышкой: девушки брезгливо отвернули головы, юноши расправили плечи, готовясь защищать спутниц. Дарвину пришлось встать к могиле напротив, чтобы подслушать разговор – он вдруг решил, что непременно должен узнать, о чём могут говорить знакомые сводного брата Ребекки. Они же должны о чём-то говорить, иначе зачем приходить сюда всем вместе?
Ждать пришлось долго; студент даже опасался, что не успеет до дождя.
– А эта… ну, сестра, или кто она ему, ещё сидит? – наконец спросил кто-то так буднично, будто речь шла о чаепитии.
– Я очень на это надеюсь! – с пылом ответила одна из девушек.
– Да не была она ему сестрой, а теперь и подавно.
– Он-то её в семью принял…
– Сам видишь, куда это его привело.
– А её разве не казнили?
– Должны были сразу, но…