– Вообще какое-то непонятное дело…
– Так пусть ужесточат приговор.
– Ну, у нас в тюрьмах знаете, как… Надеюсь, раз уж она сидит, то хоть помучается.
– Очень надеюсь! – повторила та же девушка.
– Ты про…
– Да-да, про это.
Тихий гул разносился по кладбищу, беседа текла плавно, и всё это было так… неправильно! Дарвин со всей силы сжал челюсть: ни один из них не понимал, о ком говорит. Для них это была какая-то «она», безликая убийца друга, но не человек со своими целями и болью. Впрочем… что сам Дарвин знал о Тони Бэкхеме кроме того, что он был сыном Джереми? Ребекка упоминала его только когда говорила о свербящем желании убить. Как видно, у него было много верных друзей, быть может, он был душой компании, подавал большие надежды в суде… Теперь этого уже не узнать, да и не всё ли равно, если он лежит в земле? То же самое можно было сказать и о Ребекке.
Дарвин дошёл почти до самой изгороди – тут росло старое дерево, под которым в хорошую погоду студент иногда делал записи о свежих трупах. Могил уже не было – этот закуток сделали для живых. Впрочем, мёртвым вряд ли нужны были и красивые памятники с цветами, так что всё кладбище можно было назвать «для живых». Потому-то Дарвин и не испытывал вины, когда пристраивал портрет у дерева.
А вот за стёртое лицо – получается, как и жизнь? – всё ещё было обидно; юноша со вздохом сел прямо на землю, припав плечом к картине. Поблизости не было ни души, но… нужно было что-то сказать. По сути картина была лишь предлогом, на самом деле Дарвин нуждался именно в этом разговоре.
– Прежде всего прости за… лицо. Это случайно вышло, хотя, чёрт, какое совпадение, да? В общем, всё должно было выглядеть по-другому… – и хотелось заглянуть во внимательные глаза, да их даже на картине не было. –Уверен, ты так и про свою жизнь думаешь. Ничего, мол, не успела, и умерла никем. Нет…
Он рассказал о Джереми, полностью одиноком Джереми, который, кажется, навсегда ослеп от своего страха; о судье, чья жизнь вывернулась наизнанку более мерзко, чем вспоротые органы, и его дочери, страдающей ни за что – ждёт ли она ещё Дарвина? О пневмонии, перенесённой на руках отца Дилана в лёгкие его паствы, ни один из которых даже не слышал никогда имени «Ребекка Амварт».
– Тебе могло казаться, что твои поступки ничего не меняют, но посмотри, как даже после твоей смерти ломаются жизни… Одна искра ненависти породила целое пламя. Как по мне, это гораздо интереснее призраков.
Дарвин вдруг вздрогнул: что-то мелькнуло у изгороди. Через мгновение на поляну перед деревом выскочило трое лисят, а вслед за ними – большая лисица. Лисята играли друг с другом, кусали за уши и закручивались в рыжий вихрь, а их мама осторожно обнюхивала землю. Они совсем не боялись мёртвых; кажется, им было всё равно, что в этом месте люди скорбят. Для них это был просто клочок земли со странными торчащими камнями, где можно было поживиться воробьями.
Дарвин наклонился к портрету, присыпал его землёй, чтобы прочно стоял.
– Жаль, что от тебя останется только этот идиотский… нет, просто неудачный портрет. Мне правда не по себе от мысли, что чьё-то тело со всеми сложными тканями превращают в горсть пепла, которая затем смешивается с другими горстями… Но мёртвым ведь всё равно, да?
Рид Хайдхилл открыл дверь Дарвину: взъерошенному, с перекошенным пиджаком и грязевыми разводами на брюках. Однако сильнее бросалась полная растерянность во взгляде – наверное, поэтому он не открыл дверь своим ключом.
Дарвин представлял, как жалко и нелепо сейчас выглядит, потому что чувствовал себя так же и не имел сил даже скрывать это. Не говоря ни слова, он подался вперёд, и Рид моментально подставил плечо, а затем обнял студента, погладив по спине. Конечно, на лице его отразилась некоторая обеспокоенность, но психоаналитик лишь выдохнул, закрыл дверь и, не выпуская плеча Дарвина, повёл его в гостиную.
– Рассказывайте.
Это не было настойчивой просьбой или снисходительным дозволением; Хайдхилл будто подавал кораблю сигнал с берега. И Дарвин, хотя до этой секунды был уверен, что его корабль занесло в такой шторм, что остаётся только нести по нему поминальную службу, охотно, быстро и путано выплеснул всю правду о Ребекке и о том, чем он занимался последние недели. И против воли на глаза навернулись… слёзы, которые рвались наружу с неистовой силой, как никогда прежде. С каждым словом они подступали ближе, давили на горло. Юноша всхлипнул и вынужден был прервать рассказ, чтобы утереть их, на что Рид едва заметно улыбнулся – не привычной своей едкой улыбкой, а с искренним теплом – и снова безо всякого врачебного такта прижал Дарвина к себе.