– Но так она была бы жива!
– Кто не говорит, не слышит, не встаёт с кресла – живёт ли? Вот, что с ними делают, я видел. Странно, что твой приятель не водил тебя в подобные места.
Дарвин не привык теряться с ответом, но сейчас произошло именно это. Не то чтобы слова не приходили в голову – их не хотелось подбирать вовсе, хотелось просто создать тишину, которая скажет больше. Хейз всматривался в темноту камина и видел в ней потускневшие зрачки Ребекки.
– Всё равно это было бы честно. У неё был бы хоть шанс выжить. А так, в заточении, она буквально сгнила заживо.
– Скажи, Дарвин, ты всё ещё любишь мою дочь? – прищурился Джереми. Похоже, он осмелел вместе с Дарвином. – Хотя что я спрашиваю! Не любил бы, не сидел бы сейчас здесь и не задавал таких вопросов. Не знаю, что именно между вами произошло, но ведь она поступила жестоко и с тобой тоже?
О, в эту игру можно играть вдвоём!
– Падчерицу. Если Вы считаете, что предлагать подобное дочери – приемлемо, мне стоит познакомить Вас с мистером Хайдхиллом.
Бэкхем с раздражением вздохнул, но отвернулся. Значит, всё-таки немного стыдился? Пусть это ничего не меняло, Дарвину было принципиально знать.
– Неужели… – судья говорил совсем тихо, будто боялся спугнуть медленное осознание и достаточную смелость, чтобы озвучить его. – Это могло настолько повлиять на неё? Я ведь не…
– С моей скромной точки зрения медика, любое действие, в котором фигурируют интимные части тела, носит сексуальный характер. Даже массаж. Не я один так считаю.
Джереми сжал костяшки до побеления.
– Я готов признаться, что ошибся, Дарвин. Скажи, правда ли моя ошибка стоила того, что последовало за ней? Жизнь моего сына – справедливая цена за действие «сексуального характера»? – прежде, чем Дарвин сумел ответить, мужчина продолжил, поёжившись, хотя в комнате не было холодно, скорее, наоборот – душно. – Весь этот год я боялся выйти на улицу. Думал, она в любой момент может сбежать и прийти за мной – я знал, что на Тони она не остановится.
Хейз лишь мельком взглянул на судью, дёрнул бровью, пряча колкое негодование. Ребекка рассказывала только о брате, хотя теперь казалось очевидным, что она могла захотеть… ещё. Стала бы скрывать это от Дарвина, зачем?
– Тем не менее вряд ли она оказалась за решёткой без Вашего участия.
Теперь молчал Джереми; он будто боролся с желанием ответить, покраснел ещё больше.
– Без моего участия она закончила бы на виселице год назад. Несмотря ни на что, я защитил её – между прочим, мне это дорого обошлось. Она этого не заслуживала.
…
На месте портрета Ребекки алел ровный квадрат – как пыльный след, но кровавого цвета, и лишь чёрный левый глаз пристально следил за проходящим.
Джереми вздрогнул и скривился так, будто «портрет» прокричал ему вслед что-то мерзкое. Судья взглянул со злобой.
– Мне нечего сказать убийце сына.
И тут же, как по мановению руки, стены дома наклонились, пол вздыбился под ногами. Красный портрет вспыхнул, как фонарь, и свет всполохами разлился по стене. Дарвин еле устоял на ногах, замахал руками, лишь бы не опираться на эту стену.
– Неблагода-арная, убийца сына, кровопийца, издеваешься? наглая девчонка, нуж-жно было меня бить, отняла у тебя всё…
Это шипела тысячами голосов сама стена. Воздух над ней дрожал от нестерпимого жара, и в едва различимых потоках виднелись силуэты, ещё более эфемерные, чем всё вокруг. Чёрные фигуры в длинных юбках, с собранными волосами и белым пятном на лбу.
Мистер Бэкхем наклонился вместе с домом, как единое целое, потому сохранил равновесие. Он смотрел в пол, ноздри его раздувались, широкие плечи то поднимались, то опускались, из-за чего он был похож на быка.
Дом качнуло в другую сторону; красный свет сменился серым, неизвестно откуда идущим – словно далёкие воспоминания. Всё пространство стало олицетворением блёклости. Там, за невидимой пеленой, раздался другой голос, чистый, но почти скулящий: