– У меня никого, кроме неё, не осталось… Была семья, теперь вот – она одна. Дурная, но уж какая есть. Хоть бы её сберечь…
– Да, дурная!
Снова рывок. Дарвин отчаялся набрать полную грудь воздуха; сердце колотилось, как не своё.
Осталась одна чёрная фигура, от которой исходили волны раздражающего визга. Фигура стояла прямо и неподвижно, лишь голова судорожно моталась из стороны в сторону.
– Хочешь, чтобы я заменила её? Вот, кто я для тебя: новая она? Только, ха! незадачка – я даже на дешёвую реплику не потяну. Мы с ней, по-твоему, похожи? Как, наверное, жалко ты себя чувствуешь, если приходится довольствоваться такой подделкой!
От Джереми отделилась такая же рябящая тень и замахнулась на чёрный сгусток, и в этот момент всё остановилось, потускнело, и заговорила та, другая сторона. Свет стал белым, по полу потёк лёгкий туман. И голос опять был другой: мягкий, женский.
– Ты не тронешь её? В память обо мне.
– Нет, нет…
Это произнёс сам Джереми. Казалось, он уже сросся с домом, оттого его голос, такой чужой, нездешний, словно разрезал воздух пополам.
– Я люблю тебя… и так хочу убить её.
«Хотел», – Дарвин попытался исправить судью, но слова комом застряли в горле, словно в лёгких – вода. С «красной» стороны дома смеялись скрипуче, с издёвкой, дом шатался, как качели, всё тряслось и падало. В какой-то момент пол под ногами Джереми разошёлся, оттуда высвободилось красное пламя, и Дарвин провалился в эту бездну.
Что ты собираешься делать?
Дарвин знал, что в последний момент разум всегда выцепит его из кошмара, но как же он ненавидел полагаться на подсознание – нечто чужеродное, бесконтрольное, как кусачий зверёк. Из-за этого каждый раз приходилось искренне верить, что вот сейчас студент упадёт в алую пропасть, сейчас на него обрушится здание, сейчас страшный человек задушит… А потом просыпаться и ещё некоторое время верить, что это и правда случилось. Где-то в другом времени, но случилось – на душе оставался тёмный след.
Раньше Дарвин попытался бы снова уснуть и вместо этого проворочался бы до рассвета, так что на этот раз решил принять бессонницу в дружеские объятия. Зловещий сон подарил ему идею – в чём-то наивную, в чём-то бессмысленно-безумную, но, когда дело касалось Ребекки, по-другому и быть не могло.
Почему бы доктору в свободное время не рисовать? В конце концов, мало кто мог похвастаться такими познаниями в анатомии. Мистер Хайдхилл поощрял это увлечение Дарвина – к гордой радости последнего, даже если сожитель очевидно пытался лишь отвлечь юношу от тяжёлых дум.
Однако, когда снизу послышался звон колокольчика – экономка закончила сервировку завтрака, – Дарвин вздрогнул. Как утро наступило так быстро? Хейз судорожно оглядел комнату, отодвинул один из стеллажей и пристроил начатый эскиз к стене. Похлопал себя по щекам, пригладил волосы… Дарвин думал, встретив бессонницу во всеоружии, он добьётся обратного – спокойного глубокого сна, а вышло даже хуже. В голове словно перекатывались клубки нитей, путаясь и отскакивая от стен разума, а ведь за завтраком предстояло вести с мистером Хайдхиллом как всегда образцово интеллектуальную беседу.
У меня нет времени.
– Гм, это новое, – Рид провёл пальцем по холодному стеклу, и Дарвин едва сдержался, чтобы не вскочить с места. Казалось, одно неаккуратное прикосновение может раскрошить сердце Ребекки. – Чьё? Не вижу аномалий.
– Девушки. Умерла молодой и бездетной, потому и забрал. Символично. Говорят, женщина неполноценна, пока не родит.
– Странные у Вас символы, Дарвин, – но Хайдхилл усмехнулся – если бы его не привлекала «странность» Дарвина, он не пустил бы студента в свой дом. Это был моложавый худой человек с пшеничными, аккуратно зализанными волосами, по-лисьи прищуренными зеленоватыми глазами и длинным острым носом, к тому же всегда одевающийся с иголочки – угадать в нём пытливого психоаналитика можно было не сразу и не каждому.
Краем глаза Дарвин заметил, как Рид заглядывает ему за плечо, и постарался всем телом склониться над столом, иначе сожитель понял бы, что Хейз не работает – наскоро набросил бумаги поверх эскиза, когда услышал шаги на лестнице.