Должно быть, Ребекку напрягало всё это мельтешение. Дарвин улыбнулся – легко, бесчувственно – и встал позади невесты. Положил руку ей на плечо – вот оно, худое и острое, всё ещё чувствуется под пышным рукавом.
Ребекка не отрывалась от игры, на лице – жестокая сосредоточенность. Она играла одну из тех современных композиций, которые раздражали мистера Бэкхема, потому что он не понимал их. Рваная мелодия шла Ребекке, её характеру. Она не повторяла творение композитора, как тысячи обывателей, а дополняла, украшала собой – как можно было этого не понять?
Дарвин любовался невестой, которая в скорости украсит и его жизнь. Чёрная одежда словно оставляла разводы на бледном, почти прозрачном теле, и двигалась Ребекка так плавно, словно шёлковая лента развевалась на лёгком ветру.
Хейз наклонился – щека у Ребекки была как всегда холодная. Он не поцеловал её – это был бы скандал, – но его губы оказались опасно близко.
– Пора вести гостей к главному сюрпризу вечера, – удивительно мягко произнесла Амварт, лишь слегка развернув голову. – Они уже промочили ноги, нужно показать им, в чём.
– А где главный сюрприз? – Дарвин спросил вскользь, хотя в голове было пусто – он не представлял, о чём говорила невеста. Они вместе что-то подготовили, разве?
– Да он уже здесь, висит над всеми, только они всё ещё тупы и слепы.
Дарвин осмотрелся. Стало до стыдного тихо – словно сами стены ждали, когда он заметит.
– Ты что, не видишь его? – к Ребекке вернулась прежняя резкость. Это было… хорошо? Непривычно было слышать в её интонации ангельские нотки.
Девушка медленно подняла руку – до того медленно, словно она весила несколько тонн. Над камином, где у обычных людей висят портреты или охотничьи трофеи, парил ребёнок в банке. Банка была круглой, а снизу из большой трещины пульсируя лилась мутная жидкость. Её было очень, очень много. Дарвин понял, что туфли его давно вымокли в этой вязкой жиже, и все гости ходят в ней, но не замечают, потому что тупы и слепы. А ребёнок вытащил палец изо рта и прильнул к стеклу, открыл бесцветные глаза и улыбнулся Дарвину. Отец его видит.
Мне пришлось.
Почему, почему, почему разум спотыкается о собственную подножку, сам обижается и сам же хохочет?
Дарвин знал, что Ребекка умерла и жила лишь во сне. И во сне же Дарвин смотрел на неё и где-то в глубине души думал: «Вот передо мною сидит мёртвый человек». Тем не менее никуда не исчезал факт того, что во сне она непременно была жива, обратное казалось парадоксальным.
Первым делом Дарвину захотелось заплакать, но… ведь это было бы совсем глупо? Ещё глупее, чем породить столь нелепую сказку. Слёзы застряли в горле и вызывали скорее тошноту. Хейз потянулся. Тело болело, ныло.
Он сидел за рабочим столом, вытянув ноги и ссутулив спину. Карандаш валялся где-то на полу – хорошо… картина не пострадала. Дарвин в одно движение поднялся на ноги. Карандаш – на стол, холст – на уже привычное место, за стеллаж. Всего на мгновение Дарвин задержал взгляд на банках с младенцами… нет, ни одна из них не треснула, и вообще это были другие младенцы. Юноша посмотрел себе на ботинки – они тоже не были мокрыми. Конечно, ведь это был сон.
– Бекки, Бекки, Бекки?
Кошка исчезла, хотя она-то не была частью кошмара… наверное, зато в открытое окно уже вовсю билось солнце. И тут же, будто вежливо дождавшись, пока Дарвин вернётся в реальность, в дверь постучали.
Я не хочу!
Мистер Бэкхем собственной персоной. Дарвин не припоминал, чтобы он сообщал Джереми свой адрес, и это насторожило студента. Он опёрся о дверной проём и при всей внутренней растерянности посмотрел на неудавшегося тестя без колебаний. Репутация циничного, отстранённого человека имела свои преимущества – никто не станет обвинять в невежливости. Однако Дарвина всё же слегка съедало любопытство, что заставило Бэкхема разыскать его.
Юноша не заговаривал, так и смотрел на Джереми, покусывая нижнюю губу.
– Здравствуй, Дарвин, – начал Джереми, слегка опустив плечи – могло показаться, просто старался стать ниже, чтобы смотреть Дарвину в глаза, но, возможно… он тоже не хотел заговаривать первым и проиграл эту битву.