— Как ты? — Восклицает Хэнк. — Садись, мой мальчик! — Он жестом указывает на только что освободившееся место, и я опускаюсь в него, оглядываясь. Мы перевезли сюда всю его любимую мебель и вещи, поэтому комната Хэнка сейчас напоминает клуб джентльменов примерно в 1962 года. Здесь имеется барная тележка с хрустальными бокалами, гравюры с автографами Синатры и Брандо на стене, даже старинный проигрыватель, который, как я знаю, он использует, чтобы заманить всех горячих женщин его возраста к себе в комнату.
— У меня все хорошо, — говорю я, расслабляясь. Комната Хэнка — единственное место, где я чувствую себя полностью собой, где действительно могу ослабить свою нервозностью и бдительность. — Кручусь. Работаю над некоторыми приобретениями для новой выставки, которая откроется в «Метрополитене» через несколько месяцев.
— Опять «Метрополитен»? — Хэнк поднимает бровь. — Ну-ну, в прошлый раз они, должно быть, были очень впечатлены твоей работой, раз пригласили тебя опять. Молодец!
— Это всего лишь работа, — пожимаю я плечами, не желая говорить ни о работе, ни о дурацкой забастовке, ни о Лиззи, ни о поцелуе у нее дома, о которых я никак не мог перестать думать. — Что происходит между тобой и блондинкой? — Спрашиваю я, пытаясь сменить тему разговора.
— Просто флирт, мой дорогой мальчик, ничего больше. Я слишком стар, чтобы меня можно было одомашнить, — говорит он с улыбкой. Он вдовец почти уже тридцать лет, с тех пор как умерла бабушка, и всегда говорил, что брак противоестественен для женщин — хорош для мужчин, но ужасен для женщин.
— В твоем кармане есть что-нибудь для меня? — спрашивает он, и его улыбка становится дьявольской, когда он потирает руки.
— Ну, конечно, — отвечаю я, доставая из кармана фляжку и протягивая ему. Хэнк подарил эту фляжку мне на выпускной вечер в институте, и я стараюсь всегда наполнять ее его любимым виски «Макаллан 25».
— Мне нравится эта штука, — говорит он, вертя фляжку в руках. Она сияет под лампой «Тиффани» у его кровати, а я вижу, как он проводит пальцами по моим инициалам, выгравированным сбоку. — Я обнаружил ее в маленьком магазинчике в Париже на левом берегу в пятидесятых годах. Тогда Париж был детской площадкой — женщины были повсюду! Они носили шелковые чулки со швом, которые сводили меня с ума, и маленькие шляпки с вуалью. Каждая случайная встреча заканчивалась флиртом, мой мальчик. Каждый вздох вел к поцелую… — Его голос затихает, теряясь в воспоминаниях. И хотя я слышал эти истории тысячу раз, мне они по-прежнему нравились.
— Так или иначе, — продолжает он, возвращаясь к жизни и махая рукой, — я встретил на улице Рю Камбон одну продавщицу, милую маленькую рыжеволосую, кажется, ее звали Мими, и она рассказала мне об этом местечке после того, как отвезла меня домой, конечно. Сказала, что это самая большая тайна в городе.
— Ты или магазин? — В шутку спрашиваю я.
— Магазин, конечно! — Он смеется. — Хотя она тоже не особенно жаловалась на мое обхождение. — Он хихикает, возвращая мне фляжку. — На самом деле, на следующий вечер она познакомила меня со своей подругой Симоной, заявив, что готова взять меня на тест-драйв. Можешь себе это представить?
Зная своего дедушку, как вечного холостяка и бабника, так же хорошо, как и себя, который был таким же, как и я, да. Я запросто мог себе это представить.
— Это были те самые деньки. — Он откидывается на подушки кровати. — Никаких обязательств, никаких привязанностей, только вожделение, а потом сладкие-сладкие прощания, прежде чем перейти к следующей. А потом к следующей, — задумчиво говорит он.
Прежде чем я успеваю согласиться с ним, раздается звонок моего телефона. Я протягиваю руку, чтобы его выключить, потому что Хэнк терпеть не может, когда его перебивают, но он жестом просит меня ответить.
— Пора мне заняться моционом, — говорит он и тяжело поднимается с кровати. Он ненавидит чувствовать себя немощным, поэтому я останавливаю себя, не помогая ему подняться, вместо этого отвечаю на звонок, пока он медленно идет в ванную.
— Ты, мать твою, гений, ты знаешь это?! — Голос Майлза звучит странно возбужденно.
— Не понимаю, о чем ты? — Спрашиваю я.
— Твоя идея насчет забастовки, — отвечает он так, словно я тупой. — Послушай, я решил назначить награду в журнале, я готов заплатить пятьдесят тысяч долларов тому, кто заставит Лиззи прекратить забастовку.
— Тпру. — Торможу я его. — Я даже не говорил тебе ничего подобного!