– Представляю, – сказал я. – А по специальности устроиться не пробовали? Или не нужны больше Воронежу хирурги?
– Воронежу не нужны больше поэты, – хмуро проговорил Пеструхин. – Никитина и Кольцова городу за глаза хватает, даже Мандельштам ссыльный – третий лишний… Чего уж рассуждать про какого-то Пеструхина! – Иннокентий вымученно усмехнулся. – А по специальности, как вы говорите, я могу запросто устроиться. Могу, но не хочу… Боюсь, понимаете?
– Не очень, – ответил я. – Вы же сами говорили, что все симптомы…
– Все симптомы пропали, – подтвердил Пеструхин шепотом. – Сейчас никаких рецидивов, но вдруг?… Вдруг это вернется? Главный мне: «Разрез!» – и я перережу скальпелем горло больному… Ужас! Иногда я себя уговариваю: забудь, успокойся, будет полный порядок. Все наши давно устроились, у всех семьи, дети – и ничего. Но все равно: как вспомню Ника… Идиотство, конечно, только я из-за этого и к Инке своей боюсь насовсем переезжать. Люблю ее, как не знаю уж кто, стихи ей посвящаю десятками… и вру ей, господи, вру про наследственный тремор! Она мне верит, она не медик… Только представлю себе – ночь, она мне говорит: «Поцелуй меня, Кеша…» – и тут я начинаю ее душить! Я был во второй парадигме, понимаете, Яков Семенович? Во второй! Те все – в первой, Ник – в третьей, ему больше всех досталось… Он ведь, пока его снайперы не сняли…
Иннокентий закрыл лицо руками, словно собирался разрыдаться. Я вновь испытал острое желание срочно, немедленно, сию же секунду встретиться лицом к лицу со Старцем, заглянуть ему прямо в глаза… Нет-нет, в глаза ему смотреть как раз не стоит, как Медузе Горгоне. Просто подойти к нему вплотную, взять за горло… Спокойнее, Яков Семенович, возьмите-ка лучше себя в руки. Без нервов. Ну, раз-два-три.
– Вы, наверное, думаете, что я чокнулся, – прошептал Иннокентий. – Это все очень похоже на бред, я понимаю. Парафрения с конфабуляцией… Полный букет…
Я положил руку на Кешино плечо, и его дрожь передалась мне.
– Вся наша жизнь похожа на бред, – вполголоса утешил я киоскера. – Так что, все в порядке. Для психа вы, Иннокентий, слишком здраво рассуждаете… И потом, вы ведь не разводите котов?
– Котов? – переспросил Пеструхин. Я почувствовал, что потихоньку его можно привести в себя. Так, теперь немножко юмора, Яков Семенович.
– Есть в Москве один писатель, – важно объяснил я, – который таким способом экранирует психополя… Очень помогает, говорит. Особливо при выключенном холодильнике.
– Коты помогают? – вновь повторил Иннокентий и, забыв про клятву Гиппократа, невольно улыбнулся. Пока еще неуверенно.
– Они самые, – закивал я. – Черные, с хвостами.
Эпизод из жизни прозаика Ляхова оказался более чем кстати. Отвлекшись от своих скорбных воспоминаний, Пеструхин чуть приободрился. По сравнению с мощным ляховским психозом его теперешний нервный срыв выглядел даже не очень солидно. Такой легкой простудой на фоне двусторонней пневмонии.
– Холодильник-то зачем отключать? – несмело полюбопытствовал Иннокентий. В его вопросе проскользнул живой интерес. Браво, Яков Семенович, да вы сам лекарь! Успокаиваете не хуже седуксена.
– А как же! – Изображая Ляхова, я старательно напыжился. Разумеется, было чистейшим свинством наговаривать лишнее на ближнего своего, даже шизанутого Ляхова. Но чего только не сделаешь в терапевтических целях! В конце концов, психозом больше, психозом меньше… И я продолжил: – Для запаха, говорит. Вонь, говорит, отгоняет злых духов и чуждые психоизлучения.
Пять минут смеха, если верить нелюбимому мной журналу «Здоровье», заменяет человеку кусок хлеба с маслом. Коли так, мы с Пеструхиным для поднятия нашего настроения умяли по парочке смеховых бутербродов. По ходу дела я придумал еще несколько прибабахов Ляхова, произведя его из простых и скромных кандидатов в психушку – прямо в доктора шизофренических наук.
– Веселая у вас профессия, Яков Семенович, – посочувствовал мне Пеструхин, когда я умолк.
– Помрешь со смеху, – немедленно согласился я. – Было бы у меня время, я бы вам, Кеша, порассказал про наших гауляйтеров. Прямо-таки заводная публика. Смешнее их только столичные издатели… Кстати, а почему вы именно «Тетрис» выбрали? Не «Политекст», не «Унисол», а «Тетрис»? Вы кого-то там знали?
Умный Иннокентий сообразил, что я от шуточек перешел к делу.
– Никого не знал, – ответил он. – Просто название понравилось. У моей Инки на работе стоит компьютер, так этот «Тетрис» – ее любимая игра… Вот я и решил: пошлю-ка рукопись именно туда. Специально узнал в библиотеке, что до 73-го года у нас можно брать для перевода любую вещь… Ну, и написал им в самом первом своем письмишке: дескать, автор – американский, роман 70-го года, перевод – мой собственный. Вещь занимательная, хотите – печатайте. Запаковал рукопись вместе с письмом, отправил и стал ждать. И вот недавно подхожу я к книжному лотку и вижу…
– Стойте-ка, Иннокентий! – поспешно прервал я киоскера. – Вы сказали «первое письмо». Что, были и другие?
Пеструхин удивленно уставился на меня, не понимая причин моего внезапного волнения.
– Думаете, я их стал заваливать письмами? – сказал он. – Ошибаетесь. Всего-то одно еще и послал. – Обратный адрес указывали? – нервно спросил я.
– Конечно, все что нужно. Обратный адрес, имя, как бы Пеструхину, – ответил Иннокентий. – Ясное дело, я указал адрес.
– Собирайтесь. Едем со мной. Ваше письмо мог прочесть любой. Люди из «Тетриса» там давно писем не берут… Собирайтесь, живо!
– Но я обязан… – все еще мялся Пеструхин. – Мне надо сдать выручку, занести ключи, поставить киоск на сигнализацию.
– Для начала неплохо остаться в живых! – проорал я. – Берите свою выручку, и двигаем!
Только сейчас до Пеструхина дошло, что дело серьезное. Расшвыривая пачки, он принялся выталкивать из-под самого низа сиреневую пластмассовую коробку. В коробке шуршало и позвякивало. Больше позвякивало: дневной улов киоскера был небогат.
– Сейчас, сию секунду… – бормотал Иннокентий. – У меня тут в «Курьер» вчерашний была завернута тетрадка со стихами… Да где же она? Вот!… Нет, не то, это накладные на бижутерию… Нам, кроме газет, столько дряни дают на реализацию…
В тесном пространстве газетного киоска двум гражданам маневрировать было крайне трудно. Сперва Пеструхин, увлекшись поисками тетрадки, чуть не заехал мне локтем в пах. Потом я, возвращаясь к окошечку, едва не отдавил ему руку.
– Быстрее! – подгонял я поэта-киоскера. – Бросьте вы тетрадку искать! Неужели не помните своих стихов на память?!
– Память у меня слабая, – отзывался Пеструхин откуда-то снизу. – А! Уже нашел… Уже почти нашел. Двух страниц не хватает…
Я снова выглянул в окошко. По-прежнему все было тихо. Господин иностранной наружности издали фотографировал бронзового Никитина при помощи «Полароида». Тетки, еще не наговорившись, уселись на лавочку. Со стороны девятиэтажек прошагали два лба, волоча какую-то металлическую трубу. Девчонка вывела рыжего колли попастись на газоне… В этой сугубо мирной воронежской картинке что-то меня неосознанно беспокоило, некая странность. Ну-ка, еще раз: фотограф, тетки, лбы с трубой, пацанка с собакой… Сто-о-оп!!! Труба! Два лба были, как и положено, одеты в спецовки, самые натуральные. Но это был новомодный московский покрой спецодежды! До провинции эти модели от Ярослава Цайца еще не успели дойти, я это точно знал. Значит… О, господи!
Труба была совсем даже не труба.
Это была пусковая установка ракет «Алазань», снятая с платформы и остроумно переделанная для ручной транспортировки. Насколько я знал, такой фокус был придуман еще в конце восьмидесятых, в Карабахе. Одному человеку произвести даже неприцельный пуск было бы довольно затруднительно, но вдвоем такая проблема решалась элементарно: один держит, другой наводит на нужный квадрат. В отличие от гранатомета типа «мухи» установка разворачивалась секунд на пятнадцать дольше, но зато «Алазань» не требовала у стрелка особых снайперских навыков. Ты задаешь только направление – и взрывом сносит к черту и саму цель, и все вокруг в диаметре десятка метров. У бронзового Никитина был один шанс из десяти уцелеть в этой передряге, у нас – и того меньше.