— Теперь я ему даю десять из десяти, — радостно объявила она. — Оглянуться не успеете, как он у вас с отличием закончит Йель. Или ваш муж учился в Гарварде? В Гарварде, верно, теперь припомнила, в Гарварде. Ой-ой-ой, парнишка таки будет истинным сыночком своего папаши, — добавила она с веселыми искорками в глазах.
Я сухо улыбнулась и промолчала. Дождавшись в вестибюле, когда Элисон поймает такси, я с трудом поднялась и выползла на первое по-настоящему весеннее солнышко. Ковыляя к такси, щурясь от яркого, слепящего света, я вдруг увидела себя в ветровом стекле. Шесть недель без движения не пошли на пользу: шея расплылась, лицо обрюзгло, грудь и живот слились в одну сплошную гору. У меня защипало в глазах, щеки вспыхнули. Боже правый, кто это? Я себя не узнавала.
Меня всегда называли «стройненькой». Этим словом принято описывать других, а о себе самой как-то странно говорить «стройненькая», если, конечно, не составляешь объявление для сайта знакомств. Да и «привлекательная» тоже странновато звучит. Говорят, я такая и есть, «привлекательная».
Подружки в университете диву давались: высокая, стройненькая, привлекательная — и почти всегда одна. А что тут такого? Ну да, я хорошенькая, но нет во мне эдакой — как сказать? изюминки? сексапильности? Может быть. Как там в поговорке: что это, не знаю, но встречу — узнаю. У моей школьной подружки Линн это было. Скобки на зубах, угри на подбородке, но видали бы вы ее в танце! Что только она не вытворяла со своим телом! Владела им в совершенстве, знала все его секреты. А я к своему всегда относилась с некоторой опаской, его загадочный механизм приводит меня в замешательство.
Но хоть я и не из тех, по ком сохнут мужики, Том не первый запал на меня. Все-таки высокая и стройная. Оценив преимущество второго, особенно в сочетании с первым, я приложила массу усилий, чтоб держать в узде страсть к сладкому. И очень многие называли меня «привлекательной». Не красавицей — это мнение одного только Тома, — но определенно привлекательной.
А теперь? Эх… Где моя былая стройность? Дело не только в беременном пузе и не в щеках, которые за последние недели вспухли как опара. Страшно прожорливой я стала с первых дней беременности. Прежде мне удавалось усмирять аппетит, но стоило моему телу почуять новую жизнь, как оно стало нахально требовать печенья, тортов, жареной картошки и прочих ведущих к ожирению излишеств. Килограммы накапливались; появляясь раз в месяц у доктора Вейнберг, я отводила глаза от весов, затыкала уши, когда медсестра бормотала «70 килограммов», «73», «77». Потом грянул постельный режим и положил конец послеобеденным променадам, прогулкам в парке по выходным, не говоря уже о походах в гимнастический зал с Пэтти, раз в год по обещанию. Теперь я вешу на 22 килограмма больше, чем в начале беременности, и привлекательной меня не назовешь — нечего и глядеть на свое отражение в окне такси. На руках и лице кожа стала дряблой и грязновато-серой, от бесконечного лежания в постели волосы на левой стороне уже не вьются, а свисают патлами. Я необъятна, и ребенок, к моему стыду, — лишь незначительная часть моего объема. Если так и дальше пойдет, к тридцати годам моя талия сравняется в диаметре с покрышкой внедорожника.
Стоит ли удивляться, что в последнее время муж днюет и ночует на работе?
Приходил Марк. Вот уж кого никак не ожидала увидеть. Я лежала на тахте и, выпростав руки из-под колючего серо-голубого шерстяного пледа, печатала эти строки, когда в дверь постучали.
Элисон разонравилось платье, которое она отхватила у «Бенделя», и сестрица помчалась менять его («Мне определенно нужен четвертый размер. Ты только взгляни, дорогая, оно же на мне висит!»), так что пришлось открыть самой.
— Кью, я… э-э, надеюсь, я тебе не помешал, — смущенно промямлил Марк, стягивая черную кожаную куртку и разматывая желтый кашемировый шарф. Разоблачившись, он опустился в кресло.
— Все нормально. — Мысли еще витали вокруг моей писанины, и я не сразу сосредоточилась на госте. К тому же Марк не мой приятель, а Тома. — Ты что-то хотел?
— Я тут шел мимо… решил заглянуть… — начал было он, но умолк и тяжко вздохнул: — Неправда. Я пришел специально. Понимаешь, я должен кому-то рассказать…
— Рассказать — что? — подтолкнула я, а про себя подумала: валяй, выкладывай. И уматывай поскорее. Ты мне не по нутру.
Я ждала, глядя на него. Шли минуты. Он молчал. Только пялился на меня, как кролик на удава. Рот приоткрыл и пялится. Я даже рассмотрела, что два передних зуба у него белее остальных.