РИШАР: Он превратил их в дзен-буддизм.
БАРБАРА: Что бы он там с ними ни сделал. Вы знаете, что он одно время жил в Сан-Диего?
РИШАР: Правда?
БАРБАРА: Некоторое время. В полуподвальной комнате.
РИШАР: Это он вам рассказывал?
БАРБАРА: Да. Он жил в доме одного приятеля. Мне показалось, что это далековато для ежедневных поездок в Калифорнийский университет, но подобные вещи его никогда не волновали.
РИШАР: Особенно, если при этом он мог смотаться в Мексику и назад в мгновение ока.
БАРБАРА: Возможно, поэтому. Так или иначе, он рассказывал, как постепенно опустошил комнату. Сначала он избавился от кровати. Потом от книг. До тех пор, пока в ней не осталось ничего, кроме печатной машинки и самого Карлоса. И он начал бояться, что что-то попытается забраться в комнату — лисы, или луна, или что-то еще. Сквозь плотно закрытое окно мог просочиться луч света — и он уже беспокоился. Он боролся с этим. Но ему удалось победить все это, только бросив все свои обычные привычки. Он перестал есть. Он перестал спать. Он, так сказать, оттачивал себя. Я подумала, что все это просто ужасно. Но так он упражнялся в аскетизме. На нем появились глубокие следы истощения. Если бы мне пришлось давать ему психологическую характеристику, я бы сказала, что этот человек на долгое время изолировал себя, сражается за самодисциплину, подавлен собственной волей, совершенно одержим, боится любых проявлений чувств, стремится к безупречности и контролю над своими эмоциями. Истощение по собственной воле. Он был безжалостен к самому себе. Хотя с одной стороны он очень колебался, переходя к такой системе, но тем не менее сурово прервал все свои личные отношения. Возможно, он просто хотел из разорвать, но мне это казалось борьбой. Он заставил себя оставить своего маленького мальчика. Он заставил себя ежедневно ходить в библиотеку, одевать безукоризненный темный костюм, носить с собой чемоданчик, приводить все в порядок согласно жестким правилам и с неизменным качеством. Я подозреваю, что, взрослея, он становился сильнее и глубже. В то же время, ему всегда хотелось убежать в мир веселых игр. Его воображение было настолько сильным, что ему нужен был всего лишь партнер, типа меня или Рамона, — и тогда он входил в этот иной мир счастья, по которому тосковал.
[Барбара зачитывает выдержку из книги, которую сейчас пишет, “Сколько нам осталось дней”, о доме престарелых для евреев-иммигрантов в Венеции, штат Калифорния. Отрывок описывает ее сон, в котором к ней пришел Карлос Кастанеда и рассказал, как научиться понимать старых людей.]
Даже если модель полевых наблюдений Карлоса слишком идеальна, чтобы ее можно было применять в точности в таком виде, как он ее описывает, но даже просто найти кого-то, с кем можно беседовать на подобные темы — большая удача в антропологии. Одна из причин, по которой я ему благодарна, заключается в том, что он научил меня вкладывать себя в свои отчеты и помог мне осмелиться это делать. Раньше отчеты от первого лица считались в антропологии дурным тоном, но если вы не знаете, что происходит с самим человеком, проводящим наблюдения, вы упускаете половину происходящего. Или даже большую его часть. Другим добрым делом, которое он сделал, является демонстрация того, как неприметный и на вид обычный человек может скрывать в себе огромную ценность для мира. Таким человеком был мой отец, такими людьми являются старики, о которых я расскажу в “Сколько нам осталось дней”.
РИШАР: Никто не узнал бы об учении Дона Хуана, если бы Карлос не отправился в пустыню и не выслушивал бы его в течение десяти лет.
БАРБАРА: Совершенно верно.
РИШАР: И тот факт, что книги о Доне Хуане — явная подделка, не снижает ценности этой модели?
БАРБАРА: Думаю, что нет. Модель остается верной, нам нужны знания подобных людей. Она говорит нам: “Посмотрите вокруг. Вокруг нас множество людей, которые могут вполне обычными словами рассказать нечто такое, что стоит послушать.” Именно антропологи должны их выслушивать. Такие усилия глубоко человечны. Вот та причина, по которой все это мне нравится.