Писатель стыдливо раскрывает перед нами случайные признаки отеческой нежности: “Впервые Дон Хуан назвал меня своим маленьким другом. Это застало меня врасплох. Он заметил это и улыбнулся. В его голосе звучало огромное тепло и это заставило меня опечалиться. Я сказал ему, что был легкомысленным и действовал неумело, потому что это свойства моего характера; я сказал, что никогда не пойму его мира. Я был в полном замешательстве. Он приободрил меня и заявил, что я сделал все хорошо и правильно.” В своей сдержанной манере, Сезар Арана отвечал взаимностью на любовь сына.
Представим на мгновение младшего Арану, виновато стоящего перед старшим, который выговаривает ему за то, что он ведет себя совсем не как взрослый мальчик и занимается всякой чепухой, вместо того, чтобы размышлять над шахматной доской или философским трудом, как пристало настоящему джентльмену. Стремящийся убежать, не решающийся прервать отца, он не имеет возможности даже приблизиться к тому, чьей ласки ему хочется. Эта сцена переносится в пустыню Дона Хуана, в которой учитель отчитывает ученика “мягкими, но убийственными словами” за то, что тот прилагает не все свои силы к овладению магией. Учитель, словно окаменевший, сидит в тени. Очевидно, что он способен сидеть там месте вечно. Пристыженный ученик не знает, что сказать в свое оправдание. Проходят часы. Наконец, ученик внутренне признает превосходство своего учителя, касается руки Дона Хуана и его захлестывают рыдания. Если бы только маленький мальчик мог сделать то же самое!
Теперь представим малыша Арана на одной из редких прогулок вместе с отцом. Дон Сезар идет размашистым шагом, а ребенок носится вокруг него, исследуя красоту окружающей природы. Оглянувшись, он видит, что Дон Сезар приостановился, ожидая его. Подбежав к отцу, он немедленно выслушивает нотацию о том, что нужно либо ходить, как все люди, либо вообще сидеть дома. В первые мгновения его душат слезы. Затем он овладевает собой и пытается поговорить с отцом. Дон Сезар ничего не отвечает, лишь улыбается сверху вниз, — и малыша Арану внезапно переполняет счастье.
“Мы ходили еще около часа,” — пишет Кастанеда, — “а потом направились домой. В какой-то момент я оказался далеко позади и Дону Хуану пришлось дожидаться, пока я его догоню… Он жестко сказал мне, что когда я хожу с ним, я должен наблюдать и перенимать его стиль ходьбы, или вообще не выходить с ним на пешие прогулки. “Я не могу дожидаться тебя, как ребенка.”— недовольно сказал он. Это заявление пристыдило меня и повергло в глубокое смущение. Как могло случиться, что такой старый человек ходит намного быстрее меня? Я считал себя сильным и крепким, и тем не менее ему приходилось ждать, пока я его догоню.” Карлос последовал инструкциям Дона Хуана о правильном способе ходьбы и обнаружил, что теперь без труда идет в том же темпе. “Я чувствовал себя очень бодрым. Я был счастлив просто вот так бездумно шагать рядом с этим странным старым индейцем. Я попытался заговорить с ним и несколько раз спрашивал, покажет ли он мне растения пейота. Он только поглядывал на меня, но не сказал ни слова.”
Позже в этой аллегории Кастанеда перешел к трагической потере: “Мы оба — существа, собравшиеся умирать.” — мягко произнес Дон Хуан. — “У нас уже не осталось времени на то, чем мы занимались раньше.” Он сжал мою руку; его касание было теплым и дружеским, он словно заверял меня, что беспокоится и заботится обо мне.” Смерть Сезара Араны не означала, что он любил своего сына. Это было большим утешением.
В “Сказках о силе” Дон Хуан кладе руку на плечо Карлоса, который чувствует при этом “непреодолимое желание расплакаться”. Он признается, что боится того, что им придется расстаться навсегда. “Это наше последнее путешествие вместе.” — говорит Дон Хуан. Карлос ощутил, как что-то оборвалось у него внутри. “Есть много способов расставания,” — рассказывает ему Дон Хуан. — “Самый лучший, пожалуй, это сохранить отдельные радостные воспоминания. Например… ту теплоту, которую ты чувствовал, когда катал на плечах своего маленького мальчика…” Или, быть может, то счастье, которое иногда доводилось испытывать маленькому Аране, катаясь на плечах Дона Сезара.
Эти отрывки рассказывают, — как мне представляется, очень правдиво, — о том, с какой тоской Кастанеда вспоминает счастливые мгновения раннего детства. В возрасте шести лет, однако, в нем произошли какие-то изменения, с которыми не мог справиться никто, даже его отец, и которые позже будут описаны им как “отстранение” матери. Когда ему исполнилось восемь лет, он заявил женщине, нянчившей его с младенчества, Марии Каруапоме [ее имя в переводе с языка Кечуа означает “рыжая львица”]: “Я хочу быть знаменитым. Я хочу знать много языков. Вот почему у меня такая большая голова.” Разумеется, каждый восьмилетний мальчик мечтает о свершениях, которые заставили бы гордиться его отца, но где и как собирался достичь славы малыш Арана? В Соединенных Штатах, рассказывая изысканные сказки о самом себе. Он готовился к этому еще в детстве. Однажды утром он сказал Донье Марии, что в США у него есть три сына. Она посчитала это очень смешным — маленький мальчик из Перу заявляет, что у него трое детей в Соединенных Штатах. У каждого из них было свое имя: одного звали Вилли. Имена остальных сыновей Донья Мария вспомнить не смогла.