Пока шли, осознание приходило к Веберу всё быстрее: холодное беспокойство и едкое, гаденькое отвращение всё быстрее растекались по нутру.
Дела были плохи, и хотя Вебер искренне надеялся, что ему удастся что‑нибудь обязательно придумать, сейчас выход из сложившегося унылого положения представлялся плохо.
Мельком поглядывая по сторонам, Вебер украдкой ёжился от сырого холода, сгустившегося в грязном, вонючем тоннеле – пустом и молчаливом, и всё думал о предстоящей ему участи. А ещё о Машке, которая теперь осталась одна.
Правильно всё сделал, что уж. Кинул одну без всякой помощи и пропал. Так‑то. Э, нет, без сомнений теперь: всё‑таки хорошо, что собак с ней оставил. От этих бы всё равно не скрылся, а она хоть целее будет.
Просчитывать что‑то было бесполезно, но разработки планов и мысли о ближайшем будущем сами по себе бесперебойно то и дело мелькали у Вебера в голове.
Стараясь держать ухо востро, он просто понуро молчал, хмурясь, и то и дело сурово поджимая губы.
Что ни говори, а раздражение росло наравне с отчаянием.
И смех работорговцев, и их улюлюканье за спиной подливали этим ощущениям ещё больше топлива.
Впереди уже, однако, забрезжил густо‑желтый свет фонарей, смешанный с оранжевыми проблесками от пламени костров. Тоннельный смрад потихоньку сменялся запахами дыма, еды, табака и пороха.
Комсомольская была большой и просторной станцией, довольно красивой – с высокими лестницами и даже балконами, тянущимися над путями. Станция, что логично, была дополнена и всевозможными штуковинами, необходимыми для жизни и быта рабовладельцев и их рабов. Ничего особенного: какие‑то гамаки, канаты, столы с припасами, ящики с оружием. Резиденция главаря располагалась под огромными лестницами в центре платформы.
Вышли на свет, подошли к маленькой лесенке, поднялись на платформу и прошли вперёд. Вокруг царил хаос. Никакой анархии, просто было много народа, при этом все чётко выполняли своё дело, ну, или почти все.
Костры трещали, разведенные по краям платформы. Рядом с огнём, видно, на всякий случай, стояли низкие и высокие бочонки и бутыли с водой, грязные и кривые. На огне жарилось мясо, тушенка подогревалась прямо в банках, кипятились чайники. Женщин, принадлежащих к фракции работорговцев, Вебер видел не шибко‑то много, а тех, кого видел, были в основном молодые и крепкие бабы с оружием и в броне, те, кто, судя по всему, ходили на вылазки, искали рабов, воевали и занимались прочими подобными делами.
Были и другие женщины. Либо постарше, либо послабее. Они занимались какими‑то бытовыми действами – типа стирки в глубоких тазах, готовки, ухода за ранеными и больными и прочим в этом духе.
Громкий смех, понурое гоготание или со смаком рассказываемая история то и дело сменялись то шепотом, то щёлканьем семечек, то шуршанием тряпок, то ещё чем.
Грязной, отчасти заваленной бетонными глыбами, вывалившимися из потолка, платформе, казалось, не было конца и края.
Навесы из ветхих тряпок, потёртой парусины и ещё чего‑то были выстроены во многих местах и держались на честном слове, укреплённые с помощью палок или досок.
За этими навесами были разложены матрасы, кое‑где с бельём, где‑то даже с подушками: спальные места работорговцев, судя по тому контингенту, что ошивался возле них.
На Комсомольской в середине платформы высилось несколько лестниц. Две из них, что были посередине, были утыканы часовыми, так как на лестницах находились бараки с рабами. Никаких навесов и ничего вообще там не было, кроме старых подстилок на ступеньках. Рабы все были худющими, болезненными, со страшными лицами. Многие из них казались довольно бодренькими, но таких было мало. В основном Вебер видел стариков и мужчин, но были также и женщины, и молодые девушки. Все рабы были одеты либо в обноски, либо в ветхую одежду.
Товара у работорговцев было много, рабские бараки располагались не только на лестницах, но и на балконах, и на путях у платформы. Там охраны было тоже уйма, и всё те же грязные мужики в броне и с кучей оружия. По мере прохождения ближе к середине станции Вебера всё больше тошнило от этих лиц.
Видел он на станции, как и всегда, много чего. Однако о том, что творилось в более тёмных уголках или не совсем на виду, но всё же достигало его взгляда, даже и думать не хотелось. Исключая подробности, Вебер думал о том, что всё это напоминало ему ненавистное заведение Майорана.
Клиентов на станции тоже было довольно много. Все они были такими разномастными и неприятными, что их можно было бы легко перепутать то с работорговцами, то с рабами.