Над тобою сияет солнце, разливается алкоголь.
Если ты вдруг полезешь в драку, я полезу туда с тобой.
Подержу золотые кудри, если ты чутка перепьёшь.
Посижу на последней паре, если только ты позовёшь.
Над тобою сияет солнце, разливается алкоголь.
Если ты вдруг полезешь в драку, мне уже будет не в первой.
Подержу золотые кудри, вытру кровь с твоих белых щёк.
Я не знаю, что с нами будет — пустим это на самотёк.
Играешь песни Земфиры мне где-то в городском лесу.
И шутишь: «Ща изнасилую, далеко увезу».
Всё моё счастье умещается в твоих синяках.
Оставишь мне точно такие же — пощечины, взмах.
Мы странно любим, но любим. Такие странные мы.
Украсили поцелуями питерские дворы.
Опять потащат в ментовку за этот радужный впис.
Нас кинули в одну камеру — значит, всё заебись!
Над тобою сияет солнце, разливается алкоголь.
Если ты вдруг полезешь в драку, я полезу туда с тобой.
Подержу золотые кудри, если ты чутка перепьёшь.
Посижу на последней паре, если только ты позовёшь.
Над тобою сияет солнце, разливается алкоголь.
Если ты вдруг полезешь в драку, мне уже будет не в первой.
Подержу золотые кудри, вытру кровь с твоих белых щёк.
Я не знаю, что с нами будет — пустим это на самотёк.
©Алёна Сергеевна Швецова
часть 28
«Я просто хочу умереть…»
© Jeweller.
Пятое мужское отделение Ульяновской областной клинической психиатрической больницы имени Николая Михайловича Карамзина — то самое, куда я угодил, располагалось на втором этаже среднего крыла огромного комплекса. Оно представляло собой широкий коридор с шестью палатами по бокам. Все они были без дверей, с зарешеченными окнами. Это была настоящая тюрьма для умалишённых и проходящих принудительное лечение уголовных преступников (принудов). Палаты, рассчитанные максимум на семь коек, были переполнены: в каждой ютилось не менее пятнадцати постояльцев. Меня поместили в шестую палату — для самых буйных пациентов. При ней, на посту, днём всегда дежурила санитарка, а ночью для этой цели назначались, как минимум, двое надзирателей из больных, в основном из адекватных пациентов, проходящих принудительное лечение. Из шестой палаты нельзя было выходить в коридор никогда; если только по нужде или чтобы покурить в туалет с разрешения, или в столовую, в которую провожали по команде.
Весь день был строго регламентирован: в семь часов — подъём, поход в туалет, затем приём таблеток, на который все больные выстраивались у медицинского поста в длинную очередь. Туалет в это время должен был быть непременно закрыт на замок. Затем был завтрак — в восемь утра: туалет опять закрывали. Далее приём таблеток после еды: туалет при этом опять держали закрытым. Свободное время — до обеда, который был в два часа дня; больным разрешалось использовать его для прогулки по коридору. Исключением, как я уже говорил, была шестая палата, постояльцам которой можно было прогуливаться только в её пределах. После обеда был «тихий час», длившийся два часа, во время которого выход из палат был запрещён всем. Затем в шестнадцать часов больные полдничали: опять-таки с закрытым туалетом. В шесть вечера был ужин. После — свободное время до восьми: только в это время разрешалось смотреть единственный телевизор во всём отделении, который стоял в столовой. Всем, кроме обитателей шестой палаты. В восемь часов вечера проводился последний приём таблеток, длившийся почти час: с закрытым туалетом, естественно. Затем, в девять часов, из буфета всем выдавали кефир перед сном. И наконец, в десять часов был отбой. После отбоя из палат нельзя было уже выходить никому, если только по нужде или покурить — санитары за этим строго следили.
В общем, то, куда я угодил, сложно было назвать больницей; скорее это была тюрьма строгого режима. Но я всего этого ещё не знал.