В тот день, когда устанешь плакать,
Когда устанешь ты навсегда,
В тот день, когда мы все сдадимся сами,
Когда сдадим все города.
Нет, не врагу — ему здесь тоже,
Ему здесь тоже не уют.
Попасть там нет охоты под раздачу,
Где и на радостях прибьют.
Твоим слезам давай сдадим всё,
Наполним ими до краёв.
В канавах ряска зацветёт по новой,
Заставит улыбнуться вновь.
И берега начнут вдруг улыбаться,
И, напевая, плечом подёрнёшь ты,
Я ветерком как будто обнимаю
И уложу тебе красиво локоны.
© Земфира Талгатовна Рамазанова.
© Илья Игоревич Лагутенко.
часть 33
«Дописываю последние строки: больше мне нечего писать — события закончились. Даже как-то грустно от этого становится».
© Jeweller.
И так я вновь попал в «Карамзинку», точнее теперь уже в «Копосиху». Так она сейчас называлась. Тринадцатое отделение, в котором я имел счастье пребывать, было совсем маленькое. Оно состояло всего из двух палат: мужской и женской. Отделение представляло собой нечто вроде карантина, в который больные с подозрением на ОРВИ помещались на время — чтобы в дальнейшем, по истечении определенного срока, распределиться по другим корпусам.
После пятого отделения тринадцатое отделение показалось мне раем земным! Здесь не было никакого особого режима. Больные разгуливали по отделению свободно, а туалет был всегда открыт для общего пользования. В соседней палате с нами лежали представительницы противоположного пола. Можно было с ними даже пофлиртовать, однако мне было далеко не до знакомств. И хотя после назначения препаратов дьявол меня больше не посещал, я пребывал в подавленном состоянии. Стены отделения на меня просто давили. Мне хотелось бежать отсюда, куда глаза глядят. Впрочем, спустя короткое время я привык, и мне даже понравилось лежать в этом отделении. Кормили здесь сносно. Мне попались общительные соседи, которые тараторили без умолку. Они обсуждали всё: политику, войну, таблетки. Я не особо принимал участие в их полемике, мне было не до разговоров заешь ли. Голоса мои пропали вовсе — меня никто уже не беспокоил в моей голове. Ни Юлия, ни Татьяна, ни тем более Сатана.
Спустя неделю меня перевели в отделение номер пять. Там меня ждала моя шестая палата! Но я пролежал в ней недолго — в ту же ночь меня переселили в пятую — в «блатную» палату, в которой у постояльцев имелись телефоны, планшеты и другая «запрещенка». Мне досталась койка в самом углу, под которой «принуды» (больные, проходящие принудительное лечение) прятали электрический чайник. По вечерам блатные не давали мне спать, то и дело заваривая кофе и чифир. Так как в этот раз я признался врачу, что у меня голоса, мне сразу же назначили правильное лечение. Теперь я пил аминиазин: утром, в обед и вечером. Ещё на ночь мне прописали оланзапин для крепкого сна.
Ровно через две недели моего заточения в «Копосихи» я попросился к заведующей отделением на «ковер». Я решил попытать счастья — отпроситься у Дарьи Андреевны домой.
— Что я здесь делаю, Дарья Андреевна? — начал я с порога. — Голоса мои прошли, мне намного лучше сейчас. Я вполне могу продолжить лечение дома.
К моему удивлению и счастью заведующая Дарья Андреевна не стала противиться и отпустила меня в тот же день домой! За мной приехал отец, и мы поехали в Новоульяновск. Было шестнадцатое февраля.
Немова к этому времени сменила свой ник в «Одноклассниках» — теперь она звалась просто «ЮЛИЯ».
Я перечитал последнюю с ней переписку:
— Я опять в опале?
— Почему? Ой, я не удаляла тебя? Кинула запрос на «дружбу» снова!
— А кто удалил?
— Не знаю. И не ты один удалился!
Тогда же: тридцать первого января, Юлия, не дождавшись, когда я приму приглашение в «друзья» (я тогда боролся в «Копосихи» с дьяволом), написала мне в переписке:
— Ну нет, так нет… удачи! — написала она и забрала своё приглашение.
Я кинул Немовой «друга» вновь, подписав: «Юлия, возьми "друга", я был не прав! Я в больницу снова угодил!»
— Куда угодил-то опять? — спросила Немова спустя некоторое время.
— В «Карамзинку». Я две недели провалялся на койке. Но сейчас всё нормально. Мне, наконец, подобрали нормальный нейролептик!
— А что вдруг? Нормально же всё было вроде?
— Не нормально. Тогда я бросил пить нейролептики и перешёл на антидепрессанты — это была ошибка. Кстати, у меня дядька вернулся с войны в том месяце. Пятьдесят шесть лет. Вот понесло его! Говорить из его роты шестьдесят процентов в цинке вернулось! Тот самый дядька из романа.
— Жесть… Добровольцем ходил? Сколько пробыл там?
— Пять месяцев, добровольцем уехал — ещё до мобилизации, — пояснил я.
— У меня знакомый уехал в декабре туда… и тишина уже два месяца почти… страшно…