— Что ты чувствуешь, Михаил? — спросила Юлия.
«Я чувствую… да ничего я не чувствую. Возможно, где-то там меня поджидает Змей Горыныч, а я отправился на него с голым задом. Пардон, у меня же с собой есть тапочки — тапки Маленького Мука!»
— Возможно, там тебя поджидает не Змей Горыныч, а сама Баба-Яга, Михаил, — предположила Тать.
«Очень даже может быть, но, скорее всего, меня там вообще ничего не ждёт».
— Так или иначе, пора проходить этот «quest», — сказала Юлия. — Что ты ей скажешь при встрече, Бабе-Яге своей?
«Для начала я бы хотел её просто увидеть, посмотреть на неё, ведь я понятия не имею, как она выглядит. Вдруг я её вообще не узнаю? Эту Коваль, если она и вправду существует, — я видел только её глаза».
— Да, но ты знаешь, как выглядит Кузнецова, — напомнила Тать.
— Я не уверен, что Кузнецова и Коваль — одно и то же лицо. Скорее всего, это две разные девушки. Просто у них очень похожи глаза.
«Скоро время вечерней пересменки, — подумал я: — Ольга может прямо сейчас попасться мне на пути, когда приедет на смену, или будет уезжать».
— Это если она ездит на автобусе, а если она за рулем? — спросила Юлия.
«Тогда она пользуется авто-паркингом… Мне стоит сперва подождать у остановки, и только потом, когда произойдет пересменка, пойти в отделение ее разыскивать».
— А если она в это время уедет на автомобиле? — предположила Тать.
«Я не могу разорваться пополам, Татьяна, — подумал я. — Придется выбирать, где ее караулить… Думаю, автобусная остановка — это лучший вариант».
Я постоял полчаса на остановке, пристально наблюдая за отъезжающими и приезжающими пассажирами маршрутных автобусов, а затем направился к центральному корпусу ЦГКБ.
Я сел на лавочку перед вестибюлем, переобулся в свои кожаные тапочки, вдел наушник в ухо, включил «Мумий Тролль» и смело ступил на порог ЦГКБ.
Я медленно подымался по лестнице неторопливой походкой, в такт песни Ильи Лагутенко: «Не помню зачем».
Я не помню, зачем и когда был рождён.
Мне сказали, пацан, я шёл район на район
Мы все думали — это что-то типа кино;
Что так не навсегда и всем всё равно.
Мы не знали, что свинтят нас в заерзанном мать
Дискотек наоткрылось, но не нам там плясать,
Да и не с кем!
Я поднялся на пятый этаж и вошел в отделение урологии. Я был спокоен как удав и нагл как танк. На мне была моя серая пацанская кепка. Я вышагивал по коридору в вразвалочку; люди опасливо расступались, уступая мне дорогу. Я заглядывал в каждую палату, в процедурную, на пост, в ванную, в туалет, в кухню...
Я не помню, как меня учили молчать.
Вроде только окреп и был готов закричать.
Я познал, что всю жизнь, ты танцуй — не танцуй —
Деньги за любовь, а иди счастье воруй.
Сейчас бы все разменял, за твой один поцелуй!
Я всматривался в незнакомые лица медсестер, врачей — вглядывался в их глаза. Я не видел в них тебя, Оля. Тебя нигде не было видно, или я тебя просто не узнавал.
Я не знал, почему так важно было гульнуть.
Девчонок ломать, из пушки пульнуть.
И каждой под платье кольцо и шалаш.
В пучину увлёк этот чёрный шабаш.
А лучше б отдал руку и довёл до венца!
Зачем терял время я на правду свинца?
Я спустился на два этажа ниже — в бывшее ковидное отделение номер три, где сейчас располагалась неврология. Заглянул в свою старую палату, там теперь была процедурная:
— Вам кого, молодой человек? — спросила медсестра в марлевой повязке.
Я закрыл дверь и медленно побрел по коридору на выход.
Я не помню, как меня учили молчать.
Вроде только окреп и был готов закричать.
Я познал, что всю жизнь, ты танцуй — не танцуй —
Деньги за любовь, а иди счастье воруй.
Сейчас бы все разменял, за твой один поцелуй!