Постковидный синдром

Закончился стылый май. Наступил июнь, тоже не по-летнему холодный. Я вдруг почувствовал, что моя любовь стала постепенно ослабевать. Она словно бы устала: из жаркого пламени превратилась в тусклый очаг, тлеющий красными головешками, в который не мешало бы подкинуть дровишек. Я начал забывать тебя, Оля. И тогда ты напомнила — явилась мне снова, во сне! Сон был сумбурный, я мало что запомнил. Только фрагменты: ты была в свадебном полиэтиленовом платье с фатой. Ты меня опять целовала… — Ты выходишь замуж? — спросил я. — За кого? — Нет, с чего ты взял? Я снова был в тебя влюблён, Оля, с новой, утроенной силой. Но я никак не мог тебя найти. Временами от неразделённой любви мне становилось просто тошно. Я пал в отчаяние. Я не хотел уже от тебя ничего, просто снова увидеть: один раз воочию, хоть издали, без твоего смешного скафандра. Ковид тем временем постепенно сходил на нет. Настанет время, и волна пандемии спадёт совсем, расформируют ковидные отделения, койки закроют, сотрудников разгонят. Не станет больше третьего отделения ковидного госпиталя ЦГКБ Ульяновска, и я тебя вообще никогда не найду! Я стал ездить утром в больницу: подолгу стоял я на автобусной остановке и на автопарковке, надеясь перехватить тебя между сменами (возможно, ты меня видела в те дни). Может, я узнаю тебя? Ведь наверняка узнаю… по глазам! Всё тщетно. Как-то раз, в самом конце июня, прогуливаясь по своему родному городку — Новоульяновску (пригород Ульяновска), (надеюсь, ты, Оля, помнишь, что я оттуда), я встретил двух дураков. Семья Дураковых — муж и жена — беженцы с Украины. Ты должна их помнить. Они лежали со мной в одно время у тебя в отделении: муж в моей палате, жена в соседней. После начала войны они ютились по гостиницам Ульяновска, пока не угодили в ЦГКБ с ковидом. Эти Дураковы с какой-то деревни, на линии разграничения с ДНР. Их дом был разрушен в первый день войны, первым же снарядом, выпущенным наступающими силами ДНР. Если, конечно, Дураков мне не врал. Такая странная фамилия — Дураковы. Поэтому я и хорошо запомнил их. Самим Дураковым я довольно тесно общался во время стационара. Я даже помню, что у него есть сын в Москве, и после выписки они собирались к нему податься. Так вот: иду я, а навстречу чета Дураковых. Я чуть рот не разинул! Кого, кого, а их-то не чаял я встретить на улочках своего родного городка. Скорее уж тебя, Оля, в ковидной робе. Мы поздоровались. — Вы здесь какими судьбами? — спросил я удивлённо. — А нас теперь поселили в вашем профилактории, — ответил Дураков. Он тоже немало удивился нашей встрече. «Два дурака. Это явный знак! — подумал я. — Может, это я дурак, дурак дважды? Я чего-то не вижу в общей картине? Чего я не вижу?» Должен тебе сказать, Оля: за время текущих событий я настолько пропитался мистицизмом пророческих сновидений моей любовной страсти и всей той чертовщиной, происходившей со мной, что это, казалось бы, рядовое событие мнилось мне теперь именно тем, чем мнилось: некой загадкой, ниспосланной свыше, которую я должен сейчас непременно разгадать. После моих снов я всюду и во всём видел «вангующие» мне знаки. Я открыл «Tabor», стал вновь пролистывать анкеты… и наткнулся на твои глаза… К этому времени мы с тобой не общались уже больше месяца. «Эти глаза… как же они похожи на её… — думал я. — За всё это время, сколько профилей, сколько анкет я просмотрел? Сотни? Тысячи? Никогда не встречал я такого поразительного сходства. И эта морщинка на переносице, точь-в-точь как у неё». Внезапно я что-то вспомнил: дикая догадка вдруг посетила мой воспалённый мозг. Я принялся судорожно перелистывать нашу с тобой переписку! — Странно. — Что именно? — Фото удалили. — Замучили писать непристойности…