«Это что, мне?» — подумал я удивлённо.
— Тебе, только ты ещё не достоин, — сказал голос Тати.
«В каком смысле?» — подумал я.
— В прямом: ты не искупил свои грехи, — пояснила Татьяна.
— Я ничего не понимаю, причём здесь мои грехи, Татьяна? — спросил я вслух.
— Сейчас поймёшь. Звони! — велел тёмный ангел. — Что, испугался? Смелее, Ромео, она тебе всё равно не откроет.
Я вытер ноги о коврик, спрятал букет за спину и, собравшись с духом, позвонил наконец в дверь. Звонка не последовало.
«Видимо, не работает», — подумал я.
Я ударил трижды в металлическую дверь квартиры. Сердце моё трепетало от волнения. За дверью раздались шаги, кто-то прильнул к смотровому глазку. Повисла звенящая тишина. С той стороны послышалось подавленное женское стенание — кто-то стоял и плакал, глядя на меня в глазок. Мне стало тоскливо, словно это я стоял там, рыдая за дверью, глядя на самого себя в смотровой глазок. На глазах моих навернулись слёзы. Я припал к холодному металлу, прислушиваясь к приглушённому плачу за дверью.
— Оля, открой дверь! — прошептал я. — Открой, пожалуйста!
— Она не откроет, — сказала Тать.
«Юлия, почему ты молчишь?!» — возопил я в своих мыслях.
Я осмотрел дверной звонок. Провод был перебит в одном месте. Требовалось соединить концы. Но перед этим их нужно было чем-то зачистить. Недолго думая, я выхватил канцелярский нож и принялся за дело: я оголил провода и попытался скрутить их между собой. Не тут-то было — концы были слишком короткие и жёсткие.
Вдруг на ум мне пришли свои собственные строки из второй части «Постковидного синдрома»: «Мы связаны тонкой нитью, невидимой в свете луны, но прочной, словно канат моста Золотые Ворота».
Я задумался. Вдруг меня осенило!
Я дёрнул шнурок православного крестика: нитка лопнула, а кипарисовый крестик сломался пополам. Я перемотал оголённые концы нитью и завязал прочный узел. Вытерев слёзы, я выпрямился и позвонил вновь. Раздался глухой сигнал звонка. Рыдания стихли — из-за двери больше не доносилось ни звука.
«Она не открывает, потому что уже поздно, — подумал я. — Я бы тоже не открыл в такое время. Но почему она плачет? Я не понимаю!»
— Она плачет, потому что ты грешен, Миша, — сказала Юлия печально. — Неужели ты ещё не понял, кто стоит сейчас за этой дверью?
— Я грешен… это…? О, Господи! — я вскрикнул так громко, что стены лестничной клетки вздрогнули.
Я приник ухом к холодному металлу. За дверью не доносилось ни звука. Я почувствовал, что весь дрожу, как осиновый лист. Меня прошиб холодный пот.
— На колени! — велел светлый ангел. — Господь пред тобой.
Весь трепеща, я сполз на коврик и сел на колени, прильнув лбом к холодному полу лестничной клетки.
В памяти сама собой всплыла молитва — «Символ веры». Я заучил её когда-то наизусть. Я стал торопливо и сбивчиво читать, судорожно вбирая воздух ртом:
— Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым... И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша…
— Успокойся, Михаил, — мягко сказал голос Юлии. — Медленно, с чувством, с толком, с расстановкой. Не забывай, кто перед тобой.
— …Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь.
Не знаю, как я её вспомнил. Я читал так, словно бы держал перед собой молитвослов. Окончив чтение, я почувствовал, что дрожь моя унялась. Продолжая стоять на коленях, лбом в пол, я медленно развёл руки в стороны, на манер распятого Христа.
Более получаса сидел я так: согнувшись в три погибели, не чувствуя затёкших колен. Дверь так и не открылась. Я разогнулся, поцеловал коврик и отполз к окну холла. Прислонившись к батарее, я сел на пол, схватившись за голову. Я смотрел на красный половой коврик, не отрываясь.
«Господи, я об него ноги вытер… — подумал я тоскливо. — Я недостоин его даже целовать, а я пришёл и ноги вытер. Неужели это правда? Неужели она и есть сам Господь Вседержитель, Юлия? Это же чушь со… — я осёкся. — Юлия, у меня слов нет!»
— Она явилась к тебе, Миша, чтобы призвать тебя на небеса, — сказал светлый ангел. — А ты влюбился в неё… влюбился в её глаза. Это неудивительно, ибо она и есть сама любовь.
Я встал, озираясь по сторонам.
«Мне нужно здесь убраться хотя бы, — решил я. — Иначе я буду дерьмо убирать в преисподней!»
Я принялся за дело: достал веник с совком из-за батареи и вымел пол на площадке. Затем пробежался по этажам: собрал мусор под лестницей, полил все цветы в подъезде остатками воды из бутылки. Благо, растений было немного. Собрал весь мусор в пакет и приготовился уходить. Я хотел было ещё раз позвонить в дверь, но на этот раз сам себя остановил.
«Я не достоин, — подумал я. — Но я буду достоин. И тогда — я вернусь!»