Но они смогли.
— Зачем ты вмешался? — спросил Кассиан.
Он не кричал, не ругался и даже не укорял, но от этого вопроса, произнесённого с едва заметными нотками раздражения и недовольства Тальфа бросило в краску так, что лицо едва не вспыхнуло. Ответить он не сумел: чувствовал себя так, будто из головы вытащили всё содержимое, а из спины — позвоночник. Полное опустошение и бессилие: дунь — упадёт.
— Ты же сам просил взять Леонтину на себя, так почему полез с ней в перепалку?..
— Я… — «А что вообще отвечать?»
В голову вообще ничего не шло. Действительно, зачем он вмешался? Потому что чувствовал неприязнь к Леонтине и подозревал, что она сделала всё это намеренно?
— Потому что баронесса мне неприятна, — озвучил он свои догадки. — И потому что всё это явно было из-за неё.
— Да, я сам думаю точно так же. Но подумай — чего она добивалась?
— Не знаю… — пробормотал Тальф. — Внести смуту?
— Не совсем, но верно, — согласился ректор. — И как ты думаешь, помешал ли ты ей добиться своего?..
Очень хотелось исчезнуть любым возможным способом. Раствориться в воздухе, провалиться сквозь землю, выбежать прямо сейчас из аудитории, добраться с почтовыми дилижансами до северного порта, записаться юнгой на корабль контрабандистов и десять лет мёрзнуть в ледяных морях без схода на берег — подошёл бы абсолютно любой вариант, лишь бы не чувствовать этого чудовищного обжигающего стыда.
— Ладно, в конечном счёте это не так уж и важно. Всё равно они вернутся. Не вешайте нос, магистр. Всё будет хорошо, надо лишь ещё немного подождать. Кстати, где мои ученики?.. — задал Кассиан риторический вопрос. — Надеюсь, мы не остались в одиночестве.
В следующую секунду, будто отвечая на его вопрос, на задних рядах раздалось непонятное бормотание и над одной из парт выросло сморщенное лицо с длинной седой бородой.
Выросло — и тут же зевнуло во весь беззубый рот.
Глава 13
— Капитана-то убили, но мы вместе с ним потом ещё город один брали, как бишь его?.. Не помню! Совсем плохой стал. Ну вот там тоже было интересно. Трудно, но интересно. Там засели остатки разбитого нами полка, их кавалерия загнала туда, а мы, значт, за ними подчищали… — старик, которого звали А́тис, не замолкал ни на секунду с тех пор, как его нашли, и травил бесконечные байки о прошлой войне. Поначалу Тальф слушал его из вежливости, но затем перестал, что старика совершенно не смутило.
В покоях Кассиана, куда тот предложил перебраться, было тихо, тепло и поразительно роскошно. Ректор занял небольшую башенку, что прилепилась к донжону — немного ниже, чем жилище магистра, но всё равно выше кого бы то ни было.
Стены, задрапированные тканью и отделанные деревом, почти полностью скрывались за многочисленными гобеленами и картинами: преимущественно зимними пейзажами, но была и пара портретов — какие-то насупленные бородачи, один из которых держал астролябию, а второй — огромную и бесполезную с виду колбу.
Над камином, где горел живой огонь, висела небольшая коллекция оружия: тяжёлый кавалерийский палаш, шпага, пара кинжалов и штук пять пистолетов. Все они явно не предназначались для боя — хотя бы потому, что в бою бесполезны драгоценные камни, резьба и гравировки, а рукояти в виде переплетённых черепов, костей и позвоночников могут послужить лучшим антонимом слова «удобство».
На чайном столике покоились белоснежные чашечки из почти прозрачного фарфора, а под ногами пружинил чёрный ковёр с замысловатым рисунком, в котором разум Тальфа упорно пытался рассмотреть печать.
Однако куда больше молодого человека впечатлила огромная, во всю стену, витрина с артефактами.
Как заворожённый он ходил взад и вперёд с открытым ртом и восхищённо бормотал:
— Нож десяти тысяч жертв!.. Палец Святого!.. Бесконечный зуб!.. Звезда средь звёзд!..
Всё это время старик продолжал извергать истории о прошлом. Заставить его умолкнуть смогли лишь чай и хрустальная вазочка со свежим печеньем, которые принёс бессловесный лакей с серой кожей и ярко горящими зелёным глазами. Но и угощения не хватило надолго: Атис в два приёма умял всё содержимое вазочки и продолжил:
— Пошли прямо на пушки — что там творилось, боги!.. Жуткие потери. Я потом не спал три дня — работал, а затем ещё три дня скрывался в лазарете от тех, кого воскресил. Там же сотни людей порвало в клочья, а разбираться где чьё добро некогда — что нашёл, то и пришил. А они — обижаться, мол, мне чужие руки-ноги незачем, давай, ищи мои. Кто-то вообще думал, что я самые лучшие конечности припрятал, деньги предлагали. Дурачьё.