Но сварить суп – это задача решаемая, знаете ли.
Если только «на кухне синим цветком горит газ», как верно подметил певец Цой, очень я его ценю.
Лида же сообщила еще, что сфотографировалась для флешмоба в Гостином Дворе и двух питерских ресторанах на Владимирском проспекте.
Я скучливо рассказала ей про открывшийся около нашего дома мусульманский народный магазин, называется «Халяль», там продаются специальные продукты, халяльные, это как кошерные, но на правоверный мотив («мы вас обрежем под любую молитву», – искрометно пошутил президент когда-то). Мне очень-очень нахваливали тамошние беляши, или вот мой сын говорит: «Гуляши», и очень их уважает.
Чувствуя себя идеальной супермамашей, отправилась в «Халяль» за беляшами и прочей снедью. Малюсенький такой ларек, просто нано-магазин какой-то, очень симпатичный, затащилась, как была – в черно-белом шелковом своем платке, долго рассматривала разные специи и здоровскую сине-белую посуду, потом затребовала беляшей и конской колбасы, называется «кызы». Продавец (в прикольной тюбетейке), отвешивая колбасу, неожиданно заговорил со мной по-татарски (?), надеюсь, что все-таки не по-арабски, просто далась диву.
(Наша преподавательница по СовПраву говорила: захожу я в подъезд, и просто диву даюсь! – Кому? – переспрашивали грубые студенты).
В общем, дичайше растерялась, всю жизнь считала себя чисторусскимлицом, подходящим типажом для исполнения песни «гей, славяне», а тут такое. Промямлила что-то идиотское, прыжками выскочила из магазина, овца, теперь буду стрематься туда ходить.
Кстати, так и непонятно. То ли я все-таки страшно похожа на Освобожденную Женщину Востока, то ли беляши – только для (членов профсоюза) шагающих под знаменами Ислама, мне совершенно не положены, и я приобрела их незаконно.
«Тысяча лиц Бентен», недовольно характеризует меня Олаф, а еще он говорит, что меня нет, а есть вот эти самые лица, тысяча, нет, он не читал «Театр» Моэма, где сын критикует Джулию Ламберт: множество ролей, никакого человека.
Полагаю, что это скорее плохо, в школе все дружжно осуждали Душечку. А я тайно восхищалась, не смея выразить вслух.
02.15
Помню, лет в одиннадцать, я вдруг решила, что у меня жутко торчат уши, просто растут перпендикулярно черепу, и долгое время отказывалась снимать шапку в помещениях, на уроках сидела в вязаной-мохеровой-в-полосочку, напоминая медицинских сестер в поликлиниках, они тоже почему-то всегда в шапках, вязаных и мохеровых. Порядочно намучившись и вспотевши, я обратилась к товарищам с вопросом: а действительно ли у меня ТАК УЖ торчат чертовы уши? И тридцать три моих одноклассника ответили: ДА.
Это я к тому, что очень трудно бывает провести хоть какой-то социологический опрос, а иногда хочется.
Одно время я терзала друзей дома, спрашивая, мечтают ли они о сексе с девственницей. (99 % ответили: НЕТ, если точнее, ДА сказал один мальчик, он татарин и живет в Тольятти, что многое объясняет.)
В настоящее время я бы охотно опросила общественность о сексе, в формате «надо любить не себя в искусстве, а искусство в себе».
Вопрос: кого? Я имею в виду мужчин, с девочками-то проблем нет.
Самый неожиданный разговор о сексе я имела с одной из пациенток В., Инга ее звали, красивое имя, похожее на длинную упругую виноградину сорта «дамские пальчики».
Я сразу обращаю внимание на эту молодую жжен-щину, она нарядно и даже кокетливо одета – модная бандана вместо унылого парика, джинсовые шорты с продуманными потертостями, ярко-желтая футболка с принтом «Все там будем», я задохнулась, вспомнив, где мы находимся, и вообще… смело это, я бы не смогла.
Она смотрит на меня с какой-то неприязнью. Черт его знает почему, задумываться мне некогда, я же к В. спешу, на сеанс одновременной игры опаздываю.
…Уже поздно, мне давно пора мчать домой с «уроков французского», я в десятый раз повторяю:
– Нннуу, я пошла.
– Ага, беги, – одной рукой отвечает В., а другой изображает на моей ладони сороку-ворону, которая кашу варила.
– Я ушла, – сообщаю я.
– Ушла-ушла, – соглашается В., сорока-ворона уже вовсю кормит деток.
Неохотно высвобождаюсь и бегу, вприпрыжжку – скачи, газель.
У выхода из отделения сталкиваюсь с Ингой, впрочем, тогда я не знала ее имени. Инга сердито смотрит на меня и резко произносит:
– Если долго всматриваться в бездну – бездна начнет всматриваться в тебя.
Абсолютно не поняв, в чем дело, козой запрыгиваю в лифт, в памяти крутится ницшенский афоризм: «Идешь к женщине, бери плетку», хорошо, что не произнесла вслух.
В какой-то из следующих визитов Инга снова караулит меня у выхода, придерживает за локоть.
– Извини меня, – говорит хорошим голосом, – наехала на тебя почем зря. Я ведь думала, что ты из этих, как их, во-лон-те-ров…
Выплевывает слоги, как куски яблока с гнильцой, надувает щеки и округляет синие глаза без ресниц:
– Ну, знаешь, «давайте обниииимемся, друзья!» и все такое. Ходят сюда. Наслаждаются тем, что больны не они… В данный момент.
Я молча слушаю. Она отпускает мой рукав:
– А ты ничего, молодец. У тебя с доктором таким-то роман… все девчонки болтают…
Она называет В. по имени-отчеству и весело улыбается.
Рак шейки матки, четвертая стадия. Полгода не могла добиться от врачицы своей районной консультации провести кольпоскопию и взять необходимые мазки, все у вас чистенько, женщина, пусть заходит следующая. Сдаться упорную гинекологиню заставила только убедительная потеря Ингой сознания – прямо в кабинете, у подножия Кресла.
Наверное, уже тогда ничего нельзя было сделать. Но сделали многое. Сложнейшие операции, потому что в процесс был вовлечен уже мочевой пузырь и кишечник, виртуозная многочасовая работа хирургов, кропотливая ежедневная работа Инги.
– У меня двое детей, – говорит она, смеется, пожимает плечами, – и ни одного мужа.
Мы сидим в скучном больничном кафетерии, я пью дрянной кофе из автомата, пускай, Инга – минеральную воду с лимоном, кружок лимона принесен с собой.
– Знаешь, о чем я больше всего жалею? Ну спроси, спроси меня, о чем я больше всего жалею?
– О чем ты жалеешь больше всего? – послушно спрашиваю я.
– Спасибо за вопрос.
Она неожиданно и резко замолкает, смотрит прямо перед собой – за стеклянную перегородку, где снуют белые халаты, зеленые пижамы, джинсы, юбки, спортивные разноцветные костюмы, шаркают ноги в бахилах, тапочках, модных туфлях и итальянских мокасинах ручной работы.
– Всегда разделяла любовь на «ах, любовь!» и «просто секс». Считала, то – что работа души, – это есть отлично и правильно. А работа тела – это так… Отрыжка. Просто отрыжка. Что-то, с чем надо смириться и терпеть… Закрыть глаза и думать об Англии. А вот сейчас страшно жалею, что я сознательно… Соз-на-тель-но, дура!..
Инга строит забавную рожицу и страшным голосом проговаривает:
– Что я сознательно про-е-ба-ла огромный кусок жизни!
Это смешно, и мы смеемся вместе, это грустно, я изо всех сил стараюсь не плакать, это страшно, я не знаю, что делать, что сказать, я ужасающе тупа, беспомощная, неловкая, осторожно беру ее за руку, не люблю прикосновений к посторонним людям, какая ерунда, глажу ее худые бледные пальцы, кольцо с небольшим зеленым камнем прокручивается, прокручивается, чуть царапая мою ладонь, вот это хорошооо…
Через время она выписалась домой, лично договорилась о своем последующем пребывании в хосписе. Детей отправила бывшим мужьям заранее.
В. с сомнением передает мне от нее белый конверт, формата А4, надежно заклеенный, без всяких надписей.
Судорожно раздираю его в клочья, в клочья. Мне на колени выпадает ярко-желтая футболка с принтом «Все там будем». В. хмурится. Он недоволен. Но молчит. (Все-таки он очень умный.)