Классная Руководительница поздравляла ученика В., желала ему успехов и отличных оценок, при этом методично освобождалась от предметов одежды, игриво бросая их в лицо ученика В.
Согласно второму сценарию друзья В. изобретательно подарили ему девушку по вызову, выползающую из торта с кремом. Торта с кремом не было, развеселую ударницу от любви я изображала в диких сетчатых чулках с пенопластовым цветочком на щиколотке, В. должен был в порыве страсти срывать его зубами, срывал.
И в третьем варианте я была девочкой Танечкой, пионеркой, уполномоченной поздравить В. от лица подшефной школы № 14. Танечка красовалась в форменном коричневом платье (моем) и парадном белом фартухе. Фартух я самолично шила перед десятым классом, мой папа плюнул с отвращением и сказал: «Официантка в офицерской столовой!» – а вот В. – ничего, вроде нравилось.
Нравилось тебе это, В.?
Давно хочу рассказать тебе.
Неприятности с ней начинаются с самого утра. Во-первых, отказывается завтракать, мюсли – говно, овсянка – говно, йогурт – говно, напивается только кофе, сидит в обнимку с моей любимой кружкой и ноет: что мне надеть? ну что мне надеть? требует сливки, как нету? я же просила купить, во-вторых, отталкивая меня от зеркала, лезет рисовать себе чудовищное лицо, ну куда так малюешься, утром, ну куда, так не делают – а я буду, отвечает она, мне по фиг.
Я стою уже собранная у выхода, черный костюм, сеточка чулка, туфли – дресс-код, а что делать, самой противно, но я подчиняюсь правилам, а она только выскакивает из шкафа в ужасающей ярко-желтой майке с каким-нибудь идиотским принтом типа «Эх, проглочу», но лучше ей ничего не говорить, а то будет фейерверк на три часа с прыжками, и мы не успеем вообще никуда. Надевши кроссовок, она вспоминает, что не просмотрела почту, и дикими прыжками на одной ноге скачет к компьютеру, выходит с лицом перекошенным и мрачным, а других у нее не бывает уже давно.
Ты наверняка скажешь, что надо с ней спокойней, выдержанней, держать себя как-то в руках, а я не могу, нет у меня этих рук, идем к остановке, она открывает капризно рот, причем я уже знаю, что это будет: опять на маршрутку?! потащимся вместе с быдлом в трамвае?! ненавижжууу!.. Пошли пешком, пешком. Хочу пешком! И пихает меня пребольно под ребра. Какое пешком, у меня времени нет пешком – врешь, ну что ты врешь, еще целый час, врешь все время, пешком, дааааа! Если откажусь, то будет хуже, она начнет выть, может и рыдать, а может и сблевнуть в транспорте кому-нибудь на одежды, она как-то умеет, по просьбам трудящихся.
Черт с ней, поворачиваем направо, размеренно шагаем, она чуть впереди, королева, раздающая милости. Оборачиваясь, кривит губы и мееедленно так говорит: триста восемьдесят седьмой день сегодня. Я просто хочу заорать, но отвечаю спокойно, выдержанно, как понравилось бы тебе: а завтра будет триста восемьдесят восьмой, и ты прекрасно это знаешь. Я так не могу больше, продолжает она со злобой, хочет скандала, но я говорю ровно: послезавтра будет триста восемьдесят девятый, и ничего не изменится, ну что ты.
Н-Е-И-З-М-Е-Н-И-Т-С-Я?! – повторяет она как бы в ужасе, как бы слышит это впервые, я молчу, сжимая пальцы в единое пальцевое целое, пытаюсь держаться в руках.
Есть хочу, сообщает она далее, ускоряя шаг, хочу есть, давай зайдем в Макдоналдс, картофель по-деревенски и пирожок с вишнями. Ккка-кой Макдоналдс, заикаюсь я, кккакой, я и так опаздываю из-за твоих бесконечных сборов, электронных почт и прямохождений пешком, какой Макдоналдс, нет.
Я твердо так говорю: нет. А она начинает визжать негромко, на одной ноте. Потом громче. Прохожие в ужасе оборачиваются. Как тебе будет угодно, говорю я, пожалуйста, пройдем мимо Макдоналдса.
Я бы охотно посмотрела, как ты был бы с ней спокоен и выдержан.
На ходу уписывает этот пережаренный кусок теста с неизвестно какой начинкой, вся уже вымазалась красным и липким, но хоть молчит – какое-то время. А пить? вспоминает она, а пить? я, что ли, всухомятку должна давиться, а пиииить? купи колу, колу, колу, хоччууу.
В киоске покупаю ей колу, диетическую, вручаю, на! Звучно глотает и смотрит. Я знаю, что она сейчас скажет, не ошибаюсь. Йаа не могу так бооольшеее!.. Перестань, отвечаю, перестань. Не перестану, – продолжает она, скрипя зубами, – не перестану, на хрен мне все это сдалось, наделали делов, а я – отвечай, без остановки рыдай, глуши голод по нему чем? пустоту заполняй чем?
Я быстро иду, сейчас я доберусь до конторы, открою свой кабинет, я всегда прихожу первая, включу компьютер, чайник, радио, именно в таком порядке, достану из ящика Новопассит и фляжку коньяка, смешаю в толстостенной кружке с надписью «Нью-Йорк – 10 640 км», приму перорально, внутривенно, подкожно, она торкнется еще пару раз под ребра и заткнется на время – эта влюбленная дурочка во мне.
16 апреля
23.05
Закончился очередной дурацкий день, все утро носилась по работам, дико устала, Фединька был недоволен своей речью для церемонии открытия выставки «Мать и Дитя», вот какого черта ему эти Матери и Дети сдались, а? два часа правила слова, все равно остался с кислым обиженным лицом, зануда, плюс еще ко всему прочему оказалось, что сегодня – Чистый четверг, и надо убираться. Мама жизнерадостным голосом еще вчера вечером объявила, что придет мне помогать «приводить квартиру в порядок», я в ужасе отказалась, потому что был бы фонтан на сорок восемь часов, не меньше. В моем личном детстве мама очень любила Генеральные Уборки со стиркой штор, выбиванием ковров и мытьем люстр и хрусталя в буфете, меня на такие Человеческие Подвиги не хватает. Вот и сегодня я убралась сугубо факультативно, зато успокоила себя тем, что отнесла в Церкву макет буклета насчет волонтерства, это же Богоугодное дело как-никак! Думаю, Богу это понравится больше, чем если бы я вылизывала тумбочку для обуви.
Жутко стремалась увидеть Кису, потому что было не совсем ясно, как с ним разговаривать, и вообще. Киса и не пришел, прислал вместо себя другого человека, некоего ИванИваныча, он так и представился: «Я – Иван Иванович, вместо Кисы».
Высоченный, выше человеческого роста, очень темные глаза, на пальце – не печать – но печатка, удивительно, блестят какие-то камни, бриллианты? Ни фига не разбираюсь. Разговаривал с Ульяной, все дела, «Эрвиназа» завтра будет в Москве, ИванИваныч должен за ней лететь, там непростой перевоз – в сумке-холодильнике. Ульяна вежливо представила меня:
– Знакомьтесь, это Верочка, помогает нам с листовками, вот посмотрите, кстати, что мы планируем…
– Ага, – проговорил ИванИваныч, – ага, здорово, Вера, у вас шнурок развязался… и грязь какая-то на лице.
Да! Прямо так и сказал, грязь какая-то на лице. Метнулась рукой за зеркалом, ну размазался слегка глаз, ничего страшного, шепеляво прошептала ему:
– Это вы меня своим перстнем ослепили… До слез. Даже тушь потекла.
ИванИваныч стал громко смеяться и по-хозяйски налил мне Ульяниного чаю, с травами.
Я чисто для поддержания беседы спросила насчет маньяков. Дейл Карнеги всегда учит, что с людьми надо говорить на интересующие их темы. С милиционером ИванИванычем – о маньяках. Но милиционер ИванИваныч всполошился и без паузы ответил:
– Нету сейчас маньяков. Нету, и все.
– Ну хоть какие-нибудь, маленькие? – препиралась я, потому что как-то тупо было сказать: «А, ну ладно», – хоть и надо, наверное.
– Я маньяков обычно нутром чую, – похвастался ИванИваныч.
– Ах, нутром, – сказала я.
ИванИваныч занервничал, про маньяков говорить более не хотел, зато неожиданно переспросил, как меня зовут. Странно, я точно помню, что Ульяна указывала на меня и отчетливо произносила: «Вера!»