— Гражданин следователь, так вы юрист по специальности или кулинарный техникум заканчивали?
— Конечно, я юрист. В прокуратуре у всех высшее юридическое образование. Я наш, городской, юрфак закончил.
— То есть вы, ничтоже сумняшеся, проводите опознание между двумя ранее знакомыми людьми и будете ссылаться на это как на доказательство? Вас реально ничего не смущает? Нет? Ну тогда дайте мне, пожалуйста, три листочка бумаги и ручку. Я сейчас быстренько жалобу на вас напишу.
— О чем же жаловаться собираетесь на меня, гражданин Громов?
— Ну как минимум, по моему мнению, имеет место фальсификация доказательств. А там пусть ваш начальник разбирается, сколько у вас дел, построенных на изначально сфальсифицированных доказательствах. И о том, что надо разобраться, то ли прокурор ваше беззаконие покрывает, то ли чересчур доверяет, если даже не будет разбираться, кто кого опознавал. Типа есть протокол, преступника опознали, значит, есть повод для задержания. А то, что нельзя опознания устраивать между знакомыми людьми, никого не колышет. И много у вас таких опознаний в работе, товарищ следователь? Так что давайте три листка…
— А зачем три?
— Один прокурору, один в дело, второй вышестоящему прокурору, ну а третий экземпляр я буду в следственном изоляторе перечитывать, а то там, говорят, библиотека очень скудная, кроме речей Горбачева и «Как закалялась сталь», ничего нет.
— Ну, хорошо, сейчас сделаем проверку показаний на месте, а потом я вам дам листочков бумаги, сколько хотите, сможете из ИВС сколько угодно жалоб писать, там даже дежурный прокурор каждый день бывает, как раз жалобы от сидельцев собирает.
— Не-не-не, товарищ следователь, жалобу на нарушение при проведении опознания я буду писать здесь и сейчас, а если вы мне не дадите бумагу, я буду так орать! Я устрою такой скандал, что все речники сюда сбегутся, и прокурор ваш придет выяснить, кого же тут убивают.
Следователь глубоко задумался, потом улыбнулся:
— То есть с опознанием у меня не прокатило, так что ли, Громов?
— Нет, не прокатило, я на такую дешевку не покупаюсь.
— Ладно, жаль, но попробовать надо было. Ладно, успокойся, естественно, это опознание никуда не пойдет. Или ты настаиваешь на подаче жалобы?
— Нет, поверю вам на слово, гражданин следователь. Я в Дорожном отделе собираюсь долго работать, зачем нам с вами отношения портить.
— Ну, ты оптимист! Я буду тебя сегодня задерживать, на днях обвинение предъявлю, тебе лет семь реального срока корячится, а ты на совместную работу настроен. Коллегам расскажу, посмеемся вечером.
— Я верю в высокий профессионализм и объективность работников советской прокуратуры, и я знаю, что вы больше не будете пытаться вести следствие незаконными методами, поэтому на свое будущее я смотрю со сдержанным оптимизмом.
— Ну-ну.
— Разрешите вопрос, гражданин следователь?
— Задавайте.
— А что у вас дела не в сейфе хранятся, не положено же так.
— А! Это старые дела, довоенные и послевоенные еще. Их на сдачу в архив подготовили, а я попросил пока оставить, люблю старые документы почитать. А что, вы тоже интересуетесь?
— Ну конечно, это же очень интересно.
— Ну вот, если быстренько расскажете, как Сапожникова пытали, — дам парочку почитать. Тут очень забавные дела попадаются.
— Нет уж, спасибо, цена дороговата.
Потом в кабинет был призван несчастный Николай Сапожников. Почему несчастный? Потому, чувствую я, что счастья у Николая в дальнейшей жизни не будет. Я так прямо и сказал это, вслух. А когда следователь возмутился, пообещав подать рапорт прокурору, что я запугиваю свидетеля, пришлось мне опять объяснять, что человек, добровольно давший явку с повинной, а потом от нее отказавшийся, теряет те поблажки, которые гарантирует закон при постановке приговора, в том числе и минимальный размер наказания. Человек, который так безответственно играет с законом, хорошо закончить свою жизнь не может. Что я неправильно сказал, товарищ следователь? Скажите об этом Николаю, что с законом так играть нельзя.