К месту падения тела мы прибыли одновременно: я, с хрипом хватающий воздух и держащий в одной руке рацию, а в другой — спадающую на бегу фуражку и, бессильно визжащая пневматикой тормозов электричка. Увидев дорожку темных пятен, уходящую вслед за все еще двигающимся по инерции головным вагоном состава, и маленькую коричневую женскую туфельку, валяющуюся среди щебня насыпи, я остановился, а потом побежал на переходной мост. На последнем издыхании я перебежал на пустынную в это время улицу Заводскую, но никого и ничего не увидел. Когда я вернулся, среди железнодорожных путей уже стояли машины «скорой» и линейного отдела.
Подойдя к капитану в форме, пишущему протокол осмотра, я доложил, что когда тело падало на пути, на мосту еще кто-то находился. Дознаватель внимательно посмотрел на меня, затем сказал, что укажет это в рапорте. По его глазам я понял, что никто ничего указывать не будет, что информация о неизвестном на мосту не нужна никому, когда есть типичная картина самоубийства на фоне расстроенных чувств или неразделенной любви. Димы на месте, естественно, уже не было. Наверное, уже прибыл автопатруль, и мой напарник поехал в отдел, оформлять задержанного маньяка. Мне оставалось нести службу еще больше часа. Тучи с запада заполонили все небо, деревья скрипели под порывами усилившегося ветра, электрические провода раскачивались, бросая на землю зловещие тени.
Мне отчего-то стало очень неуютно на улице в одиночку. Казалось, что бесплотное черное пятно, замеченное мной на мосту, сейчас затаилось где-то в темноте, наблюдая за мной холодными, рыбьими глазами, решая, не рациональней ли отправить меня куда-нибудь, откуда нет возврата. Погруженный в мрачные мысли я шагнул за угол…
— Слушай, пожалуйста, никому обо мне не рассказывай, — отчаянный шепот в темноте заставил меня с матом отпрыгнуть в сторону.
Прижавшись к двери подвала, стояла высокая стройная девушка, кутающаяся в какой-то пиджак или как у женщин это называется, жакет, наверное. Из-под подола широкой длинной юбки выглядывали аккуратные ступни, обутые в синие босоножки.
— Что?
— Не говори никому обо мне, я в первый раз так сделала, я не такая, — рыжеволосая девушка стала всхлипывать. — Я с девчонками поспорила, сдуру…
— Тебя как зовут?
— Настя, Настя Шевцова.
— Настя, блин, я не собирался никому о тебе говорить, только больше не спорь на такое. А теперь иди домой, ты же вся дрожишь. А если заболеешь?
Настя обрадованно кивнула и побежала ко входу в общежитие. Взявшись за дверную ручку, она обернулась ко мне и еле слышно сказала:
— Должна буду.
Когда следующим вечером мы с напарником ввалились в фойе общежития, чтобы посидеть минут пятнадцать у телевизора, прежде чем двинуться на новый круг привычного маршрута, первое, что бросилось мне в глаза, был портрет молоденькой девушки, наивно смотревшей с большой фотографии с черным шелковым уголком снизу. Волкова Ангелина Сергеевна покинула этот злой мир в неполные семнадцать лет. Очевидно, что эта фотография была взята из личного дела, больно испуганно смотрела фотографируемая. Кто-то неслышно встал рядом. Я боковым зрением разглядел рыжую челку.
— Ты ее знала?
— Да, из нашей группы девочка. Сирота, только бабушка была у нее.
— Что у нее на шее под горлом?
— Это фигурка ангела, она ее всегда носила. Говорила, что это ее тезка и ангел-хранитель…
— ???
— Ну, Ангелина же это ангел!
— Ну да, понятно.
— Всем рассказывала, что фигурка старинная, от предков — дворян, осталась, но мне по секрету как-то призналась, что это ей бабушка на десять лет заказала у ювелира и подарила. Вот ложка, которую переплавили, была старинная, дед с войны принес.
— Что с ней случилось?
— Девчонки говорят, что она от несчастной любви вчера, напротив общежития, с переходного моста под электричку сбросилась. Как раз когда я тебя за подвалом ждала.
— Настя, а куда она могла пойти через переходной мост.
— Слушай, я же тебе только что сказала, от несчастной…
— Слушай, я тебе вопрос задал, ответь — к кому она могла пойти на Заводскую?
— Никуда она пойти не могла, бабушка у нее у Главного рынка живет. А больше у нее знакомых и не было. Она вчера с консультации отпросилась, покрутилась, а потом куда-то убежала.
— А несчастная любовь?
— Да не было у нее никого. Встречалась месяц с ровесником со двора, где она вместе с бабушкой жила, потом сказала, что он дурак, только слюнявит губами своими и в трусы руками лезет, больше ничего.
— Чего же она хотела?