Через секунду в подъезде стояли все остальные турки. Они молча смотрели на избитого Джавида и на Мехмета, чья грудь тяжело вздымалась. Никто не посмел вступиться.
Мехмет обернулся к Натке. Его взгляд был тёмным, нечитаемым.
— Иди, Натащя. Всё в порядке.
Она, всё ещё дрожа, кивнула и, не в силах вымолвить ни слова, побежала наверх, по лестнице, в свою квартиру. Она прислонилась к двери, слушая, как внизу стихают ругань и тяжёлые шаги.
Через два дня они съехали. Все пятеро. Утром Натка увидела, как они грузят свои вещи в раздолбанный микроавтобус. Мехмет, заметив её в окне, поднял голову. Он не улыбался. Он просто посмотрел на неё — долгим, пронзительным взглядом, в котором было всё: и сожаление, и прощание, и то самое невысказанное уважение. Потом развернулся, сел за руль и уехал. Навсегда.
Натка стояла у окна и смотрела на пустующую улицу. Исчезли шум, музыка, запах жареного мяса. Исчезли и те крохи мужского внимания, что согревали её в самые холодные дни. Стало тихо. Пусто. И как-то по-взрослому одиноко.
Она поняла, что Мехмет, избив Джавида и увезя бригаду, по-своему, по-мужски, защитил её. Он оградил её от неприятностей, даже ценой своего “маленького сообщества“. В этом жесте была дикая, варварская благородность.
Она больше не чувствовала страха. Только горькую благодарность и лёгкую грусть. Её маленький мирок снова перетряхнуло, и кто-то из его обитателей бесследно исчез, оставив после себя лишь воспоминание о жарких взглядах и сладкой пахлаве.
Она повернулась от окна и пошла, варить кофе. Жизнь, как, оказалось, была не про то, чтобы обрастать вещами и людьми. А про то, чтобы учиться принимать их уход, не ломаясь. И идти дальше.
*******
Тишина, наступившая после отъезда турок, была оглушительной. Исчез гул голосов из-за стены, запах жареного перца и мяты, громкая музыка по вечерам. Лестничная клетка стала стерильной и безликой. Теперь, возвращаясь, домой, Натка не слышала привычного “Merhaba, Натащя!“, не видела приветливого кивка Мехмета. Только скрип своих собственных шагов по каменным ступеням.
Костя первое время тосковал. Ему не хватало сладостей и громких шуток на непонятном языке.
— Мам, а они почему уехали? Джавид был плохой, а Мехмет — хороший. Почему хороший тоже уехал?
Натка, разогревая суп, не нашлась что ответить. Как объяснить восьмилетнему мальчику взрослые кодексы чести, стыд и негласные правила мужской солидарности? Мир не делился на чёрное и белое. Он был серым, и Мехмет, жёсткий и благородный, увёз с собой целый кусок этого серого мира, оставив их наедине с неприкрытой, звонкой тишиной.
Эта тишина заставила её с новой силой ощутить присутствие Пауля. Его сообщения, его голос в телефоне теперь были не просто приятным бонусом, а единственным мостом во внешний мир, который не рушился и не уезжал в неизвестном направлении. Он был постоянным. Как восход солнца. Как течение Мозеля за окном.
Однажды вечером он спросил её в голосовом сообщении:
“А что бы ты делала, если бы я сейчас был там? Конкретно. Прямо сейчас, в этот самый вечер“.
Вопрос застал её врасплох. Она сидела на своём диване, укутавшись в плед, и смотрела на экран ноутбука с бесконечными правками к проекту набережной.
Она ответила честно, не приукрашивая:
“Скорее всего, мы сидели бы вот так же. Ты — на том конце дивана. Я — на этом. Я бы показывала тебе свои чертежи и жаловалась, что клиент снова хочет “что-то между классикой и хай-теком“. А ты бы слушал, пил мой не очень хороший кофе и время от времени говорил что-нибудь вроде: “Здесь твой штрих гениален, а здесь ты идёшь на компромисс, и это чувствуется“. Потом, возможно, мы бы молча смотрели в окно. И это молчание не было бы неловким. А Костя... Костя украдкой изучал бы тебя и, думаю, уже бы начал тебе доверять“.
Она отправила сообщение и поняла, что описала не фантазию, а почти что память. Ощущение его гипотетического присутствия было настолько ярким, тактильным, что ей на мгновение показалось, будто подушка на другом конце дивана всё ещё хранит тепло от чьего-то плеча.
Его ответ пришёл быстро. Текстом.
“Я пью воображаемый кофе. И он — прекрасен. А твой компромисс в зоне восточного фасада действительно режет глаз. Ты можешь лучше“.
Она расхохоталась. Он угадал. Именно в том месте она сдалась и пошла на поводу у сомнений.
Этот обмен сообщениями стал для неё переломным. Если раньше Пауль был абстрактным “другом-с-той-стороны-океана“, то теперь он приобрёл плоть и кровь в её повседневности. Он стал мысленно вписываться в её интерьер, в её расписание, в её жизнь. И это уже не было “хренью для больных на голову“. Это было строительство. Медленное, осторожное возведение моста между двумя одинокими берегами.