Рука сама потянулась к телефону. Она смахнула с экрана землю, забившуюся под ноготь ещё днём, и написала:
“У меня сегодня тоже была операция. Сажала цветы. Говорят, тоже должна верить, что из этого что-то вырастет. Но я, в отличие от тебя, реалистка. Поверю только, когда увижу раскрывшиеся бутоны цветов“
Она отправила сообщение и отставила телефон. Пусть дерзает со своими хирургическими нитями судьбы. А она пойдет проверить, не подмерзли ли её всходы. Просто потому, что этому человеку с его “внеземным“ бредом что-то, почему-то было интересно. А она уже и забыла, когда ей было по-настоящему, глупо и необъяснимо интересно, что же будет дальше.
*******
Следующей точкой в её вечернем маршруте выживания были заданные сыну уроки. Вернее, немецкий язык. Это было хуже, чем шпаклевка стен и ссора с цыганами вместе взятые.
Костя сидел за столом, нахмурившись над учебником. Его поза кричала о тотальном сопротивлении.
— Мам, я не понимаю! Зачем это? — он тыкал пальцем в схему с артиклями. — Это тупо!
“Тупо“ было его любимым словом в последнее время. Тупая страна, тупой язык, тупые правила.
— Ничего не тупое, — голос Натки прозвучал устало. Она села рядом. — Давай разберёмся. Пиши, мальчик Junge - der ,das Mädchen. Девочка это оно...
— Почему “мальчик“ — он, а “девочка“ — оно? Это же люди!
— Так устроен язык. Просто запоминай.
Она сама едва ориентировалась в этих лингвистических джунглях. Её английского, с грехом пополам, хватавшего на общение с Паулем, здесь было недостаточно.
Весь её рабочий день был похож на квест: общение с коллегами через Гугл-переводчик, ввод запросов в нейросеть “как вежливо сказать, по-немецки, начальнику, что я не поняла задание“
Они боролись с упражнением еще минут двадцать. Напряжение росло. Костя начал ёрзать, Натка — срываться на резкий тон. Он хлопнул учебником и заплакал от бессилия.
— Я тупой! У меня не получается! Все дети в классе понимают, а я нет!
— Ты не тупой! — почти крикнула Натка, хватая телефон. — Просто нам... нам обоим трудно. Смотри.
Она открыла приложение-переводчик, затем нейросеть, забивая туда запрос: “Объясните разницу между артиклями der, die, das в немецком для ребенка 8 лет“.
— Видишь? Я тоже не знаю. И я тоже учусь. Мы в одной лодке, солдат.
Они уткнулись в экран, читая сухое объяснение. Потом она позвонила Симоне, своей коллеге, которая относилась к ним с материнской теплотой. Та, смеясь, полчаса объясняла Косте правила по видео-звонку, показывая на кружке, столе и кошке.
К десяти вечера битва была выиграна. Упражнение сделано. Костя, красноглазый и уставший, вдруг обнял её за шею и прошептал:
— Мам, мы ведь справимся?
В его голосе не было паники, было просто усталое ожидание подтверждения.
— Конечно, справимся, — Натка прижала его к себе, пахнущему детским потом и упрямством. — Мы же команда.
Уложив его, она заглянула к родителям. Мать, Елена, сидела у окна и вязала. Бесконечно. Это было её способом молчать.
— Ну как? — спросила Натка, садясь на краешек дивана.
— Да ничего... — мать не подняла глаз. — Костя-то уснул? Бедный мальчик... Война эта... Вся жизнь на колесах.
Голос её был ровным, пустым. Таким он стал после того дня на границе. Натка сжала кулаки, из глубин памяти всплыл тот самый эпизод, яркий, как вспышка. Холодная ночь на пограничном КПП. Желтый свет фонарей на мокром асфальте. Лицо пограничника, невозмутимое и твердое: “Офіцер, та ще й льотчик. Не може виїхати за кордон у воєнний час“. И её собственный голос, хриплый, чужой, от которого стыла кровь у всех вокруг:
— Он не военнообязанный, он мой отец! Ему семьдесят восемь лет! Вы с ума сошли?!
Она не просила, она требовала, нависая над столом, не замечая, как слёзы ярости текут по щекам. Она стала стеной. Громом. Ураганом. И они отступили.
— Мам, всё уже позади, — тихо сказала Натка, возвращаясь в настоящее.
— Это ты так думаешь, — так же тихо ответила мать.
На кухне царила тишина. Битва окончена. Опустошение и странное, щемящее чувство победы. Она была вымотана как боец после штурма высоты.
На столе лежал телефон. Она взяла его в руки. Не было сил даже на сарказм. Она написала Паулю то, что чувствовала в эту секунду, без прикрас и защитных масок: